Ева Туманова – Невеста для чудовища (страница 38)

Он прижался губами к моей шее и проникновенно зашептал, касаясь её каждым словом:

— Перевоспитание задумала. Укрощение строптивого. Хочешь меня кастрировать, посадить на поводок и таскать с собой подмышкой? Нет, киса, такого не будет. Люди не меняются. Вспоминай это каждый раз, когда тебе придёт в голову увидеть во мне разумное-доброе-вечное.

Он куснул меня за мочку уха, вызывая разряд по всему телу. Рука, гладившая бедро, забралась выше, царапая край белья. Меня бросило в жар, как от глотка джина, платье показалось тесным. В любой момент нас могли увидеть, кто угодно мог пройти здесь прямо сейчас.

Мои руки и ноги стали ватными, слабыми, я схватилась за Дубовского, чтобы не упасть и сжала ткань пиджака.

Рука, жадно шарящая под моей юбкой, тоже сжалась и рванула трусики вниз. Я пискнула — и Дубовский заткнул мне рот поцелуем. Он набросился на меня с жадностью, напористо орудуя языком, срывая поцелуй за поцелуем, от которых кругом пошла голова. Я невольно стиснула ноги, чувствуя, как загорается в глубине тела желание, как заставляет сладко вздрагивать от каждого прикосновения.

— Э нет, — тихонько засмеялся Дубовский мне в губы.

Он вставил колено меж моих, заставляя раздвинуть ноги. Бретелька платья, признавая поражение, сама соскользнула с плеча.

Дубовский вжимался в меня всем тело, сминал, как податливую глину, ласкал поцелуями, поглаживаниями, избегая лишь того места, которое так отчаянно жаждало наконец-то испытать чужое прикосновение. Я ответила на поцелуи с таким пылом, что он довольно заурчал, отрываясь от меня:

— Вот ты и попалась, — и прихватил нижнюю губу зубами.

Как же он хотел меня… Я чувствовала это в его дыхании, в каменной твёрдости, упиравшейся в мой живот, в судорожном движении рук, которые то блуждали по телу, заставляя меня сдерживать рвущийся стон, то пропускали через пальцы волосы на затылке, принуждая откинуть голову. Захлёбывающиеся рваные вздохи не давали наполнить лёгкие, я попыталась ускользнуть от его губ, чтобы просто подышать, но он догонял меня и находил в этой тьме, как охотник, который всегда чует добычу.

Это было похоже на наваждение. Я опомнилась, только когда сбоку громко хрустнула ветка — и застыла, как громом поражённая. Дубовский повернул голову, прислушался. От него едва ли не пар валил.

— Никого, — сказал он, собираясь продолжать.

— Не здесь, — взмолилась я, одинаково желая этого и страшась. — Прошу тебя, только не здесь.

Он провёл языком по моей шее, вызывая жаркую волну трепета, от которой подогнулись коленки.

— Значит, — шепнул он мне на ухо, — теперь тебя смущает только место? Прогресс налицо.

Я почувствовала, как краснеют и без того пылающие щёки. Потупила глаза.

Вместо того, чтобы в очередной раз разозлиться, Дубовский деловито одёрнул мою юбку, которую успел неприлично задрать. Подобрал трусики, скомкал и сунул в карман.

— Трофей, — сказал он, прищёлкнув языком.

Ровно в этот момент ко входу привалила делегация официантов, резко замолчавших при виде нас. Дубовский отвлёкся на них, успев напоследок скользнуть пальцами по моему подбородку.

— Скоро вернёмся к этому, — пообещал он с затаённым торжеством.

Первый брачный вечер плавно перетекал в первую брачную ночь, и этот естественный ход вещей повергал меня в тревогу. К ней примешивалось щемящее ожидание, от которого всё замирало внутри. Как это будет? Больно? Приятно? Я не знала, как себя вести с Дубовским, робела, прятала глаза, избегала при первой возможности, даже сама заводила разговоры с поредевшими гостями, благо, те успели достаточно накидаться и охотно болтали со «счастливой невестой».

Этот день переполнился эмоциями. Казалось, что если добавить ещё хоть немного, я просто взорвусь, не в силах справиться с этим. Плечи ещё болели, в глаза будто песка насыпали, однако мысли мои всё больше вились вокруг фигуры Дубовского.

Было бы ложью самой себе сказать, что я осталась равнодушной к его напору. К этому ощущению, когда сильный мужчина, способный поднять тебя одной рукой, прижимает к себе. Я искусала себе все губы, представляя, что будет ночью.

Но ночью он не пришёл.

Глава 24: Замужественность

Утром меня слегка пошатывало — сказывалось и выпитое, и пережитое, и то, что за весь вчерашний день я не ела ничего, кроме омлета на завтрак. Убедившись, что теперь шкаф занимают женские вещи на мой размер, я выудила из него шорты и топ, достаточно мягкие, чтобы сойти за домашние, переоделась и задумалась — что это значит? За день следы существования Д… Нет, пожалуй, теперь точно странно продолжать называть его по фамилии. Так вот, за день следы существования Максима из спальни удалили, будто и не было. И теперь она в моём полном распоряжении.

Я присела на краешек кресла у окна. Кажется, уже начинаю скучать по дому, привычной жизни, рисованию и возможности свободно перемещаться по городу. Дома я бы сбежала вниз и напала на холодильник под двухголосое ворчание домработницы и мамы. Или заказала доставку. Или выдернула Лизку и поехала в одно из уютных местечек, где видов кофе в меню больше, чем еды. А что делать тут? Боюсь, Лариса Васильевна испепелит меня на месте, если я хоть притронусь к ручке холодильника. Я потёрла виски — что же, придётся справляться и с этим. Но фоне постоянной угрозы жизни проблема выглядела ерундовой.

Я тронула пальцами ножку стола, гладкую и холодную. Сверху лежали какие-то коробки. До меня не сразу дошло, что это подарочная упаковка. «Да проснись же», — жалобно подумала я, пытаясь прогнать лёгкую муть перед глазами.

В коробках нашёлся новый телефон (какой уже по счёту?..), макбук, умные часы и прочая электронная радость, без которой трудно представить жизнь в 21 веке. Я обрадовалась, вопрос скуки частично был снят. Последнюю большую плоскую коробку я узнала, её вчера подарил Артур. Я стянула шелестящую обёрточную бумагу и взвизгнула от восторга — рисовальные принадлежности! Раскрыв рот, я перебирала подобранные со знанием дела беличьи и соболиные кисти, лайнеры разной толщины, акварель «Horadam» от Schmincke, плотную рельефную бумагу — с такими материалами руки немедленно зачесались набрать воды и немедленно засесть за рисунок. Чуть поумерив восторги, я почувствовала, как по спине пробирается холодок. Чтобы так угодить, нужно точно знать, что я люблю, чем пользуюсь, обшарить историю покупок и вещи. Это жутко само по себе. А когда вспоминаешь, что проделавший это человек без доли сомнений готов убивать людей — уровень жути начинает зашкаливать. Я погладила крышку коробки, в смятении поглядывая на неё, словно внутри свернулась ядовитая змея. Сейчас кинется и укусит.

Живот скрутил спазм, напоминая, что этические вопросы могут и подождать. Подумаю об этом завтра. Или никогда. А сейчас — чистить зубы и кого-нибудь сожрать.

Внизу уже пахло едой. Я спустилась, чувствуя себя мышью из мультика, которую ведёт за нос аромат сыра. Только роль сыра играл яркий запах свежевыпеченных булочек, ещё горячих, с тонкой хрусткой корочкой. Я вдохнула полной грудью и улыбнулась. Улыбка приобрела оттенок ехидности, когда я увидела, в каком состоянии посреди кухни восседает Максим.

Господина Дубовского мучало жесточайшее похмелье. Он морщился от каждого звука, глаза цветом соперничали с томатным соком в высоком стакане, который он пил с таким видом, будто его пытают. Возможно, так оно и было — Лариса Васильевна периодически отвлекалась от шинкования зелени, строгим взглядом измеряя количество напитка. Ко лбу Максим прижимал мокрое полотенце со льдом.

— Доброе утро! — звонко завопила я.

Он спрятал лицо в полотенце целиком и глухо застонал:

— Да потише ты. У меня сейчас башка на куски развалится.

— Сколько ты выпил вчера?

— В душе не *бу, — буркнул Максим. Поймал неодобрительный взгляд Ларисы Васильевны: — Что? Прошу пардону, слишком хреново, чтоб слова подбирать.

Мне налили кофе, обложили тарелками и вообще окружили такой заботой, что даже удивительно. После вчерашних злоключений суровая домоуправительница явно ко мне помягчела.

Я разрезала на две части булочку, с наслаждением вдохнула тёплый запах, намазала маслом. Сверху пошли ломтики слабосолёной сёмги, тончайшие кружочки огурца и немного авокадо. Я помахала бутербродом перед носом мужа.

— Будешь?

Тот заметно позеленел, с приглушённым ругательством соскочил со стула и исчез в направлении санузла.

— Мальчишки… Вроде выросли, а пить не научились, — хмыкнула Лариса Васильевна, не отрываясь от своего занятия. Я смотрела, как ровно ходит в её руках острейший нож и думала, использовала ли она его не с кулинарными целями? Мне казалось, что в этом доме только убийцы жить и могут. Даже престарелый садовник вызывал подозрения.

Я жевала вкуснейший бутерброд и жмурилась от удовольствия. Крепкий сладкий кофе с карамельным ароматом и пенкой окончательно прогнал остатки сна и некоторую заторможенность, оставленную алкоголем.

Прошло не меньше получаса, пока хозяин дома вернулся, переодетый, чисто выбритый и благоухающий парфюмом. Он залпом допил свой сок, бесцеремонно отобрал у меня бутерброд, который я как раз собиралась надкусить, заглотил в два укуса и кинул на стол файл с документами. Я сразу разглядела паспорт и загран.

— Твои. Пока меня нет, с территории не выходишь. Можешь звать свою подружайку кудлатую, только на глаза мне пусть не попадается. В пределах ограды делай, что хочешь. С этого дня Артур твоя персональная нянька, охрана и поводок. — Он искоса посмотрел на меня и чему-то непонятно усмехнулся: — Можешь не пытаться его разжалобить, дохлый номер.