Ева Мустонен – Фантомный синдром (страница 3)

Чья-то рука снова трясла меня за плечо. Мои веки дрогнули и разомкнулись.

– Ты с ума сошла, что ли?! – возмущенно шипела сестра. – Посмотри, что ты натворила: полкомнаты в снегу, у нас холодрыга как на улице! Зачем форточку открыла, дуреха?! Хорошо хоть, я под одеялом была, а вот ты заснула прямо на покрывале, вся как ледышка теперь. Ну-ка быстро вставай, беги в ванную, под горячий душ – и растираться. Не хватало еще заболеть!

Меня и впрямь колотило от холода. Голова гудела, руки и ноги не слушались. Я недоуменно огляделась: форточка была уже закрыта, но на подоконнике лежал внушительный сугробик и от него тянулась снежная дорожка почти до моей кровати, стоящей ближе к окну, чем кровать сестры. Видимо, ночью поднялся ветер, он-то и открыл форточку настежь и намел в нашу комнату столько снега, сколько успел, пока рано утром не проснулась Ника. Со свойственной ей энергичностью, сестра сгребала теперь с подоконника все это белое нашествие в большое ведро, сердито поглядывая в мою сторону.

– Ник… – жалобно начала я. – Мне снова снилось то странное поле. И я замерзла в нем чуть ли не намертво…

– Ну? И что я говорила? Фантомный синдром, а все оттого, что кому-то ночью было слишком жарко в комнате, и этот «кто-то» устроил тут настоящую Арктику, – усмехнулась Ника. – В ванную, быстро! – шикнула она, сверкнув на меня голубыми глазами, и я, мигом накинув на себя байковый халат, вышмыгнула из комнаты.

…Теплые струи воды стекали по моему телу, согревая кожу, но на душе было по-прежнему зябко, невероятно погано. Я тосковала по деду, и, хотя отказывалась верить в его смерть, горечь и обида переполняли меня: как, как он мог вот так просто взять и покинуть меня, исчезнуть, спрятаться куда-то?! Оставить меня и в этом, настоящем мире, и в мире моих туманных снов? Яблоню посадил – и та пропала, нет ее нигде, сколько бы ни блуждала я в этом странном бесконечном поле среди бесплодных темных деревьев под серым необъятным колпаком. Там нет ничего. И никого. Только я одна и моя боль, не проходящая даже после пробуждения.

Выключив воду, я обтерлась махровым полотенцем, высушила волосы и поплелась на кухню, из которой доносился запах яичницы. Мама уже ушла на работу, а Ника суетилась над плитой, гремя сковородкой и чайником. Увидев меня, она мило улыбнулась, будто и не было никакого ЧП с открытой форточкой, и привычно затараторила:

– Так-с, ну вот, завтрак готов – ешь скорее, и погнали в школу, а то опоздаем.

Я послушно уселась за стол, затолкнула в себя пару кусочков яичницы, отпила кофе. Ника нетерпеливо смотрела на меня и демонстративно постукивала пальцем по своим наручным часам. Глубоко вздохнув, я отставила тарелку в сторону и отправилась одеваться.

Глава 2

Дни тянулись невзрачной серой лентой: школа-дом, дом-школа, снова дом… Уроки, уборка в комнате, опять уроки, вечерами бездумное чтение книг, которые вдруг стали мне неинтересны, а по выходным тяжелые походы к бабушке. Тяжелые, потому что каждый предмет в ее квартире напоминал о дедушке, и с его смертью бабушка будто погасла и жила на автомате, как молчаливый робот, которому неведомы никакие чувства, кроме всепоглощающей скорби, ну а я была точно такой же, и когда мы встречались, атмосфера и вовсе становилась невыносимо гнетущей. Потом я вновь возвращалась к своим незатейливым алгоритмам и маршрутам, механически выполняя кем-то заложенные в мой разум функции, по будням курсируя между домом и школой, а по выходным опять приходя к бабушке и погружаясь в скорбь. И так по кругу.

Мама часто задерживалась на работе, в своем ателье, домой приходила уставшая, печальная, но, даже не отдохнув, снова садилась что-то шить на своей старенькой швейной машинке, которая тарахтела до самой полуночи, а то и дольше. Мама тоже напоминала мне робота, только запрограммированного на выполнение других задач, более технологичных и трудоемких в отличие от наших с бабушкой.

Сестра же моя постоянно пропадала на каких-то бесконечных семинарах, секциях и кружках, а вечерами тоннами поглощала учебники, немного сердясь, если ее что-то отвлекало, и тут же вновь с головой погружаясь в свои толстенные фолианты. Ника была, пожалуй, самым интересным экземплярчиком из всей нашей роботизированной семьи: заточенным на беспрерывное получение знаний, обладающим неисчерпаемым запасом позитива и энергии, и порой мне казалось, что подпитывалась она этой энергией как раз читая свои заумные книжки. Да-да. Стоило моей сестре засесть за какой-нибудь учебник, как ее лицо сразу приобретало донельзя просветленный вид, будто Ника коннектилась со страницами и с их помощью заряжала свой внутренний аккумулятор.

Пока мама беспрестанно работала, а Ника усердно грызла гранит науки, я, как и бабушка, продолжала пребывать в унылой прострации, избегая даже общения с подружками. Ну конечно, они у меня были, несмотря на мою природную замкнутость. Раньше мы часто гуляли, ходили на каток, в кино или парк, но теперь это все казалось мне никчемным и совершенно бессмысленным. Я была под корень подкошена своим горем, и занимало меня только одно – мои загадочные сны, участившиеся после смерти деда. В них я пыталась отыскать если уже не дедушку или ту самую волшебную яблоню, то хоть какую-то зацепку, хоть какой-то намек на то, зачем я в принципе почти каждую ночь оказываюсь в этом туманном пространстве, босоногая, да еще и с тяжеленной лопатой с шероховатым черенком.

Сны мои были донельзя однообразны: я бродила по пустому полю, изредка натыкаясь на деревья, терпя ноющую боль в висках, руках и ногах, уже без страха, но все еще с надеждой встретить хоть кого-то. Ориентироваться на местности было невозможно, ведь каждый раз, засыпая, я оказывалась окутана все тем же вязким туманом, не понимая, с какой именно точки начинаю путь, и единственное, что мне оставалось, это пытаться менять вектор движения. Иногда я шла вперед, иногда влево или вправо, пробовала идти и в обратную сторону, развернувшись вспять в самом начале сна. Но результат всегда был один и тот же – нулевой: я не видела никого и ничего, кроме темных стволов деревьев, чьи кроны прятались в тумане где-то там, вверху. Все мои перемещения были тщетны.

– Ау-у-у! Есть тут кто-нибудь?! – однажды закричала я что есть мочи, отчаянно желая услышать хотя бы шорох в ответ.

– Ау-у-у! Есть тут кто-нибудь?! – многократно повторило эхо моим же голосом и моими же словами. И в воздухе вновь повисла звенящая тишина.

– Черт побери! – с досадой заорала я. Как и стоило ожидать, фраза тут же прилетела обратно, будто хлесткая оплеуха, и, повторившись несколько раз, утонула в безмолвии тумана.

Впоследствии я еще не раз пыталась докричаться сама не знаю до кого, но туман возвращал мне лишь мои собственные возгласы, и я прекратила эти напрасные звуковые эксперименты.

Бесполезной ношей мне стала казаться и лопата, громоздкая, с грубо отесанным длинным черенком, доходящим мне, тринадцатилетней девчонке, почти до макушки. По этой причине опираться на лопату как на посох я не могла, втыкать же ее в мерзлую землю было все труднее, а тащить за собой – неудобно, да и незачем, ведь после многих неудачных попыток выкопать в этой туманной полупустыне хоть неглубокую ямку я поняла, что это бессмысленное занятие. Поэтому со временем я стала попросту оставлять лопату там, где оказывалась в самом начале сна, и брела по сумрачному полю, учась двигаться по его скользкой поверхности безо всякой подстраховки. Впрочем, и это занятие не приводило меня ровным счетом ни к чему, кроме боли в сбитых лодыжках.

Обычно по утрам после очередного такого сна я просыпалась в ужасном состоянии, как будто накануне в сотни раз перевыполнила нормативы по физкультуре, ну или участвовала в какой-то эпической битве, отчего дико болела голова и невыносимо ныли мышцы. Я долго лежала в кровати со страдальчески-задумчивым лицом, пытаясь справиться с неприятными ощущениями и мрачными мыслями.

– Лер, ты чего? Опять блуждала всю ночь в тумане? – сочувственно спрашивала Ника, наблюдая мои муки. – Может, пора уже не обращать внимания на эти видения? Глядишь, они и прекратятся.

– Мне кажется, что это поле и деревья снятся мне не случайно, – с грустью пыталась я объяснить сестре то, чего и сама не понимала. – Ну не могут же просто так повторяться одни и те же сны, с одним и тем же сюжетом.

– Согласна, это странно, – прикусывала губу Ника, но тут же находила аргументы, которые, конечно же, были связаны с психологией: – Я думаю, что это все – отражение твоей депрессии, ощущения одиночества, боли и пустоты в душе. В этих снах ты ищешь то, чего отыскать нельзя, увы… Дедушку не вернуть, но ты, видимо, подсознательно никак не хочешь это принять, вот и мучаешься, скитаешься в поисках невозможного. Кроме того, ты разогнала всех своих подруг, максимально ограничила круг общения, даже меня и маму избегаешь в те редкие минуты, когда мы все дома. А с бабушкой вы и вовсе как сговорились играть в коллективную молчанку, а могли бы хотя бы друг с другом общаться на какие-то отвлеченные темы. Вам обеим кажется, что с уходом деда вы остались совсем одни и мир померк. Но ведь это не так, Лер! И ей, и тебе пора начать наконец жить настоящей жизнью, а не где-то там, в далеком прошлом или ночных фантазиях…