Ева Мустонен – Фантомный синдром (страница 2)

***

Дедушка умер девятнадцатого января 2016 года, и то утро стало в моей жизни самым черным, несмотря на то, что кругом было белым-бело. Снег сыпался с неба так часто и обильно, будто хотел щедро компенсировать свое отсутствие в последние три недели. Но особенно расстарался он в день похорон дедушки, словно пытался заморозить мою и без того заледеневшую душу.

Я все смотрела на тщедушное тело в гробу, обложенное искусственными вычурными цветами, и никак не могла поверить, что этот истощенный мужчина с узловатыми пальцами, скрещенными на худой груди, и есть мой дед – некогда крупный, статный, широкоплечий, каким я привыкла его видеть.

Еще настороженнее я вглядывалась в лицо дедушки, больше похожее на нелепую восковую маску, сделанную небрежно, будто неумелым, бездарным мастером. Я не узнавала деда – со впалыми щеками, заостренным носом, синюшными губами он казался мне совершенно чужим человеком.

«Куда делась ямочка на подбородке? И складка у переносицы? А волевой подбородок? Где он?! Какое-то бесформенное, помятое лицо…» – недоумевала я, стесняясь спросить обо всем этом маму или тем более бабушку. Они обе, как и остальные наши родственники, будто вовсе не замечали, что хоронят совершенно другого, какого-то постороннего мужчину.

В конце концов, умом понимая, что столько взрослых не могут ошибаться, я все же предпочла думать, что в глубокую яму закопали именно чужого старичка, а мой дедушка просто куда-то уехал – может, подлечиться, встретиться со своими давними друзьями, ну или еще по каким-то делам. Или же он вообще каким-то невероятным образом взял и переместился в мои сны, но уж точно не остался лежать в могиле под холодной землей, укрытой снежным покрывалом.

***

Вечером я рассказала Нике о своем странном видении про деда – первом в моей жизни сне, в котором я ощущала себя и все вокруг настолько реалистично.

– Вот же фантазерка! – хмыкнула сестра и тут же, словно испугавшись, что я обижусь, погладила меня по голове и ласково сказала: – Лер, просто ты сильно переживаешь, но не плачешь, не даешь выхода своим волнениям… Вот твои эмоции и отражаются в твоем же воображении, только несколько иначе, ведь надо же им хоть как-то проявляться, понимаешь? Дедушка неважно себя чувствовал в последнее время, и ты беспокоилась о нем, но ничем не могла помочь. Поэтому во сне подсознание нарисовало тебе деда счастливым и здоровым, каким он был раньше, каким ты хотела бы видеть его наяву.

Ника зачитывалась книгами по психологии и большинство вещей старалась объяснять именно с этой позиции, совершенно не веря в мистику. Только вот ход ее мыслей меня совсем не устраивал.

– Ник, ну а физические ощущения? – не унималась я. – Во сне я реально задыхалась, руки немели, а сердце… оно то бешено колотилось, то сжималось и затихало, как будто вот-вот прекратит биться. А ведь дедушка… Он же умер от остановки сердца…

Сестра нахмурилась на миг, но тут же нашлась что ответить:

– Слушай, я, конечно, пока еще не великий психолог и в медицине разбираюсь не очень, но, кажется, и тут есть вполне логичное объяснение, – улыбнулась она. – Знаешь, есть такое понятие – фантомный болевой синдром. Ну, например, когда у человека ампутирована рука или нога, а он как будто продолжает чувствовать в них боль…

– При чем тут… – попыталась было возмутиться я, но Ника перебила меня, поспешив продолжить свою мысль.

– Погоди, Лер, не кипятись, – выпалила сестра, приложив ладонь к моим губам, не давая мне вымолвить и слова. – Я не знаю, как это называется по-научному, но, думаю, ты как бы ощущала нечто подобное фантомным болям, только немного в другой плоскости. В комнате нашей было душновато, да ты еще и спала в неудобной позе, почти уткнувшись в подушку, с заломленными руками – я же видела это, когда подошла тебя будить. Ну вот… Твое тело просто сигнализировало тебе о том, что ему плохо… И дедушкина смерть тут совсем не при чем, не могла ты чувствовать его физические ощущения в этот момент, такого не бывает.

– То есть ты хочешь сказать, что во сне мой организм зеркалил собственный физический дискомфорт, а разум – душевный? – прищурилась я с недоверием.

– Именно! – торжествующе воскликнула Ника. – Ты красиво выразилась, сестричка, правильно уловив суть, ведь сны – это всего лишь отражение нашего состояния, телесного и эмоционального!

Рассуждения Ники выглядели довольно логичными, но все же что-то во мне сопротивлялось, не хотело принимать ее выводы, и я отправилась в зал, к маме. Она внимательно выслушала мою историю, порылась в своем старом соннике и сказала:

– Знаешь, иногда наши сны символизируют что-то и даже предвещают некие события: люди давно это подметили, но толкуют видения по-разному и не в прямом значении, а в переносном. В моем соннике написано, что копать во сне землю – это к смерти, к похоронам, – вздохнула мама. – А снег… Снег к новостям. Но уж точно не к тому, что к утру и впрямь все заметет – погоду и синоптики-то не всегда верно прогнозируют, что уж говорить про девочек-школьниц, у которых к тому же хромает успеваемость по всем предметам.

– А как же дерево, мам? – все еще не сдавалась я, проигнорировав намек на мои плохие оценки. – И яблоки? Красные, точно такие, как в моем сне? Они лежали в глиняной миске у деда на тумбочке…

– Это просто совпадение, дочь. Дедушка любил фрукты, и яблоки в том числе, ты прекрасно это знаешь. А черная чаша с узорами из веточек – да мало ли, может, запомнилась она тебе когда-то, а потом вот и приснилась в виде саженца с розоватыми цветочками, созревшими в плоды. Ну или…

– Или что? – встрепенулась я, с надеждой заглядывая в мамины глаза – небесно-голубые, со знакомой искринкой, как у деда.

– Все символично, Лер… – грустно улыбнулась она. – Дедушка – глава нашего рода, он посадил вместе с бабушкой семейное древо, пустившее корни и разветвившееся, мы с вами – и есть его продолжения, частички, плоды, в которых смешались гены обоих «садовников». Тебе, кстати, больше досталось от бабушки: ты очень похожа на нее в юности, – ласково сказала мама, взъерошив мою черную челку. – Может, поэтому дед и выделял тебя, любил сильнее остальных. Нам всем будет очень не хватать его. Но я рада, что ты переживаешь эту утрату достойно. Я боялась, что тебе будет труднее всех принять его уход, смириться с этим…

Мама всхлипнула, а я опустила глаза, испугавшись, что она поймет по моему взгляду, что я вовсе не смирилась со смертью деда, а просто не поверила в нее.

– Только, пожалуйста, не говори об этом своем сне бабушке, не расстраивай ее, она и так еле держится, – попросила мама.

Кивнув, я обняла ее, чмокнула в щеку и направилась в нашу с сестрой комнату.

***

Ника уже спала. Чтобы не разбудить ее, я тихонько, на цыпочках, подошла к подоконнику и едва не обожглась коленками о горячую батарею: топили так сильно, будто мороз лютовал не на улице, а в самих квартирах. В комнате было невероятно душно. Я приоткрыла форточку, улеглась на свою кровать и стала смотреть в окно.

Уличный фонарь разрезал темноту лучом тусклого света, в котором искрились большие снежинки, медленно кружащиеся в воздухе. Они смешивались друг с другом, превращаясь в крупные хлопья, оседающие вниз мягко, плавно, словно танцуя загадочный зимний танец. Я следила за ними взглядом, веки мои тяжелели, опускаясь все ниже и ниже, и наконец сомкнулись совсем. Я погрузилась в сон.

***

Снова туман. Он обвивает меня плотным серым коконом, сковывающим движения. Но я знаю, что надо идти вперед, чтобы найти деда и его яблоню, и сильнее сжимаю черенок лопаты, опять оказавшейся при мне. Я уже не опираюсь на нее, а просто тащу за собой, чувствуя, что она зачем-то нужна. Шаг, другой, третий. Не видно ни зги, даже редкие деревья тонут в густом полумраке, возникая передо мной внезапно, пугая этим появлением и вновь исчезая позади. Напряженно всматриваясь в каждый ствол, я надеюсь угадать ту самую яблоню, но попадается все не то: кора сухая и безжизненная, а голые ветки без всякого намека на листву или плоды тянутся вверх и вязнут в непроглядном мутном куполе.

Я иду долго, очень долго, думая лишь о дедушке, но мгла все не рассеивается, а только сгущается еще больше, будто пытаясь напрочь запутать меня, поглотить, не дать отыскать того, кого я так хочу увидеть. Отчаявшись встретить знакомую фигуру, я со злостью втыкаю лопату в твердую землю: клинок входит в нее едва ли на четверть, я со всей мочи нажимаю на него голой ступней, пытаясь вдавить глубже, но мерзлая почва не поддается, а пятка гудит от холода и боли. Я снова и снова стараюсь выкопать яму, в надежде найти в ней хоть какой-то дедушкин след – пусть даже его гроб или корни той самой яблони, но все тщетно: стоит мне вытащить лопату из грунта, как тот смыкается, не позволяя нарушить свою целостность…

Выбившись наконец из сил, я опускаюсь на студеную землю. Хочется плакать, но одинокая слеза, скатившись до подбородка, застыла на нем сосулькой. Я пытаюсь крикнуть, но не могу: горло заиндевело, язык онемел. Я не слышу даже собственного дыхания и больше не в состоянии шелохнуться – тело будто окоченело и вот-вот вмерзнет в ледяной туман, слившись с ним в единое целое…

***

– Лера, очнись! Лера, Лера! – донесся до моего сознания тонкий встревоженный голос.