Ева Мустонен – Фантомный синдром (страница 1)
Ева Мустонен
Фантомный синдром
Глава 1
Серая вязкая мгла застилает мой путь, смыкаясь со всех сторон, стоит мне лишь шелохнуться. Боясь коснуться чего-то страшного, я вытягиваю руку вперед, и пальцы тут же тонут в густом тумане, быстро ползущем к запястью. Я иду медленно, почти вслепую, осторожно ощупывая босыми ногами бугристую землю и обходя темные деревья, вдруг всплывающие из ниоткуда.
Не опуская левую руку, затекшую от напряжения, правой я с трудом втыкаю в холодную твердую почву тяжелую лопату, подтягиваясь к ней всем телом, чтобы сделать очередной крошечный шаг. В ладонь впиваются заусеницы шероховатого черенка, будто заставляя меня бросить свою единственную опору, а ноги ноют, гудят, предательски тянут вниз, умоляя остановиться, сдаться, подчинившись туману, позволив ему поглотить меня целиком. Но в голове глухим молотом стучит: «Иди. Иди. Иди».
С висков давит так, словно их сжимают горячими чугунными щипцами. Мне трудно дышать, в груди тяжесть, сил почти нет. Онемевшими пальцами я отираю липкий пот со лба, убирая с глаз взмокшую челку. Мучительно вглядываюсь сквозь мутные силуэты деревьев в студенистую завесу и… вдруг она отступает, рассеивается.
Сквозь поредевшую мглу я различаю темную фигуру: высокий широкоплечий человек стремительно приближается ко мне, и этого мужчину я узнала бы из тысячи. Бросив лопату, забыв об усталости, я мчусь к нему навстречу, сердце бешено колотится, заходясь от счастья, и вот уже сильные руки подхватывают меня и кружат, кружат, кружат, а я не могу оторваться от этих небесно-голубых глаз, в которых искрится знакомая смешинка. «Ты нашлась, душа моя!» – радостно восклицает мужчина. «Дедушка-а-а…» – выдыхаю я, когда он наконец осторожно опускает меня на землю и сам присаживается на корточки рядом. «Устала, родная, ношу-то свою тяжкую нести? – ласково спрашивает дед, кивая в сторону лопаты. – Ну ничего, она нам пригодится, вот увидишь».
Дедушка поднимается, берет увесистую лопату как пушинку и раз за разом легко вонзает ее в замерзший грунт, ставший вдруг податливым под нажимом стального клинка. Выкопав яму, дед склоняется к тонкому иссохшему саженцу, что лежит неподалеку, бережно подносит его к углублению и опускает вялыми корнями внутрь. Я подхожу ближе, смотрю на деревце и не могу поверить своим глазам: полумертвые корни вдруг наполняются силой, стремительно врастая в глинистую почву; ствол саженца крепнет; на голых ветках, быстро удлиняющихся, зарождаются бутончики, тут же превращаясь в пышные розоватые цветки и затем вызревая в крупные ярко-багряные яблоки с блестящими боками. «Помни об этой яблоньке, душа моя. Помни…» – говорит дед, грустно улыбаясь.
Я непонимающе смотрю на помрачневшего дедушку и опускаю взгляд на его руку, что держит ствол окрепшего дерева: она дрожит, темнеет, истончается, постепенно лишаясь плоти, и наконец от нее остаются только голые кости, медленно тлеющие и осыпающиеся на землю белым прахом. Я боюсь поднять глаза на деда, боюсь того, что могу увидеть вместо его лица.
Пальцы мои немеют, в груди камнем застывает вдох, а сердце словно сжимает стальной кулак – бешено заколотившись в попытке вырваться, оно вдруг смиряется и бьется все реже: тук-тук-тук-тук… тук-тук… тук… И наступает тишина. Лишь еле слышно падают к подножию яблони белые пушистые хлопья – то ли дедушкиной светлой души, то ли странного искристого снега. И тело мое, безвольное, ватное, оседает за ним вслед…
***
– Лера-а-а, вставай! Ну давай же, скорее, поднимайся!
Холодная рука схватила меня за плечо и с силой затрясла, а затем тонкие пальцы коснулись моих век, пытаясь их разомкнуть. Я с трудом разлепила глаза, приподняв голову над подушкой: старшая сестра нависла надо мной, нахмурив брови, – по ее лицу было понятно, что случилось что-то нехорошее.
– В школу проспали? Или что? – испуганно прошептала я, взглянув на полутемное окно.
– На сегодня школа отменяется… – тяжело вздохнула Ника и, понизив голос, добавила: – Мама ушла к бабушке, и нам надо собираться. Дед умер.
Я оцепенела, не веря своим ушам. Голова гудела, в горле застыл ком, во рту вдруг стало сухо, и я могла только умоляюще смотреть на сестру, все еще надеясь, что это неправда, какая-то глупая, дурацкая шутка…
– Н-нет… – еле выдавила я из себя: язык не слушался, слов не находилось. Машинально я всем телом вжалась в дедушкину байковую рубашку, в которой уснула вчера. Мне дико захотелось хотя бы так ощутить ее хозяина.
– Лера, мне жаль, но дедушка умер, – повторила Ника. – Это случилось ночью. Сердце остановилось. Мама сказала, бабушке очень плохо, надо идти к ней, чтоб хоть как-то отвлечь, да и помочь надо будет, с похоронами-то… Только одеться нужно теплее: снег наконец-то выпал, на улице очень холодно.
Медленно встав с кровати, не ощущая ватных ног, я подошла к окну, за которым начинало светать. Стекло заиндевело, но сквозь ледяные узорчатые разводы было видно, что все кругом запорошило снегом и от нашего подъезда через двор тянулись глубокие следы – наверное, мамины. На землю, совершенно голую с начала января, а теперь укрытую блестящим белым одеялом, с неба продолжали падать пушистые крупные хлопья, и я живо вспомнила свое ночное видение, невольно содрогнувшись. Тук-тук. Тук-тук. Тук… Сердце сжалось, дрогнуло и затихло. Как тогда, во сне. Я машинально приложила все еще покалывающую ладонь к груди – фу-ух, вроде что-то там бьется. Но тут же испугалась другому ощущению: щеку больно обожгла слеза, быстро скатившаяся к подбородку и затем с гулким звуком капнувшая на подоконник. В ухо кто-то шепнул: «Помни».
Я резко обернулась. Сестра стояла у шкафа и плакала, жалобно всхлипывая, но при этом все же копошилась в одежде на полках, что-то ища.
– Ник, – тихо окликнула я ее, – мне снился странный сон, про дедушку… и…
– Давай потом расскажешь, Лерочка, – перебила меня сестра. – Сейчас не до этого: много дел предстоит, надо все организовать, устроить, ведь бабушка сама не сможет, а маме нужна наша помощь. Нам надо собраться с силами и поторопиться, а я никак не найду эти дурацкие свитера с горлом!
Сестра со злостью стукнула дверцу шкафа, и с верхней полки на нее свалились две пухлые вязаные водолазки, совершенно одинаковые, такие, что мы с Никой часто путали, какая из них ее, а какая – моя. Мама всегда старалась одевать нас в похожие вещи, хотя мы с сестрой разительно отличались друг от друга и внешне, и по характеру.
Ника была точной маминой копией: белокурая, голубоглазая, щупленькая, невысокая – она едва дотягивала мне до переносицы, хотя и была старше на два года. Я же с детства считалась девочкой крупной и в свои тринадцать лет больше походила на старшеклассницу. На мир я смотрела зелеными глазами из-под темной вечно взлохмаченной челки, жалея, что не могу закрыться ею от людей вовсе. Мне хватало собственной вселенной – в книгах, фильмах, воображении, и своими эмоциями я редко с кем делилась. Ника же всегда стремилась к общению, легко контактировала с окружающими, была активна и деятельна. Она запросто, никого не стесняясь, выражала свои чувства, громко, от души смеясь и заражая своим хохотом других, когда было весело, и заливаясь горькими слезами, если было грустно.
Мне казалось, что мы с Никой как два небесных явления одной природы, но разной сути: она – воздушное облачко, пропускающее солнечные лучи через себя и щедро одаряющее теплом и светом всех вокруг, ну а я – хмурая туча, грозящая вот-вот разразиться хлестким ливнем, но почему-то скупящаяся даже на дождинку… Вот и сейчас, узнав о смерти деда, я никак не могла выплеснуть бурю чувств, бушующих внутри, а Ника, дав эмоциям полную свободу и вволю нарыдавшись, словно перезарядилась и уже была готова действовать.
– Так, ну-ка одевайся побыстрее, – скомандовала сестра, бросив мне водолазку, – и выдвигаемся к бабушке. Пока дойдем, может, уже и другие родственники подтянутся – будет не так страшно.
***
Оказавшись около квартиры бабушки, мы переглянулись и обе прислонились к двери, прислушиваясь. Внутри было непривычно тихо, и когда Ника нажала на звонок, его трель, казалось, раздалась на весь подъезд. Нам открыла заплаканная мама, обняла нас и молча удалилась в зал. Мы разулись и последовали за ней.
На диване у балкона сидела поникшая бабушка, в ее растрепанных черных волосах в утреннем свете поблескивала седина, словно голова была припорошена снегом, что все еще падал за окном. Бабушка обернулась, взглянув на нас глазами, полными слез, и медленно кивнула, сжав дрожащие губы. Мы подошли и приникли к ней с двух сторон, не зная, что сказать, но пытаясь утешить ее хотя бы своими прикосновениями. Бабушка всхлипнула и запричитала:
– Нету больше дедушки вашего, девочки, увезли его уже, забрали у меня… Отняли моего Володю, и как же я теперь? Совсем одна-а-а, без него?.. Уйду к нему, уйду! Ох, скорей бы!
Ника испуганно покосилась на бабушку и затараторила:
– Ну что ты такое говоришь, ба? Ты нужна нам, и не выдумывай – жить тебе еще да жить, а дедушка… Царствие небесное ему, мы его всегда будем помнить, но ведь ты не одна – мы рядом, все вместе, и тебя не бросим.
Сестра и мама еще долго успокаивали бабушку, находя все новые и новые утешения и жизнеутверждающие аргументы, а я, не в силах вымолвить и слова, будто оцепенела, уставившись на большую пиалу, что стояла на тумбе у пустой кровати деда в соседней комнате. По краю черной глиняной чаши вился узор из тонких веточек с розоватыми пышными цветами, и над ними возвышались яблоки – крупные, блестящие, ярко-багряные. Точно такие, как в моем сне.