Ева Картер – Как спасти жизнь (страница 22)
– Шесть месяцев? Твой отец перестал платить алименты?
– В ту же минуту, как в октябре мне стукнуло восемнадцать. Стипендии мне будет недостаточно.
– А что говорит твоя мама? Она бы жила в картонной коробке, лишь бы это означало, что ты все еще можешь изучать медицину.
Тим смотрит на море.
– Она не знает. Я имею в виду, я никогда не думал, что получу такие оценки, так что это все равно решилось бы академически. У меня есть план, хотя уверен, что ей не понравится.
Он бросает на меня косой взгляд, и у меня возникает предчувствие, что и мне это тоже не понравится.
– Продать свое тело?
Он усмехается.
– Да, это почти окупит ремонт крана в ванной. Нет. Я попрошу отсрочку на год. Постараюсь закончить всю работу, чтобы мы могли продать бунгало и купить квартиру где-нибудь подальше.
– Квартира? Как ты себе это представляешь с инвалидным креслом твоей мамы?
– Там есть лифты. Послушай, Керри, я не говорю, что это идеальный план. Но я собираюсь устроиться на работу.
– Что за работа? – интересуюсь я.
– Морис из училища сказал мне, что набирают людей в диспетчерскую «Скорой помощи». Обработка вызовов. Это неплохие деньги, как только проходишь обучение, к тому же это связано с медициной. Опять же – работа посменно, так что я смогу много времени проводить с мамой в течение дня. У меня собеседование и все такое.
– Уже? Как долго ты занимался этим вопросом?
– Какое-то время. Не было смысла говорить тебе, пока я не узнаю свои результаты.
Я качаю головой.
– Смысл быть с кем-то в том, что ты должен быть честен с ним, – хотя в тот момент, когда эти слова слетают с моих губ, я чувствую себя абсолютной лицемеркой.
– Извини, – он упирается руками в гальку, пытаясь встать, но он слишком пьян и начинает падать, как в замедленной съемке.
Я протягиваю руку, чтобы смягчить его падение, и пытаюсь представить, как Тим будет справляться со звонками 999. Он ненавидит разговаривать по телефону, и я знаю, что ему будет трудно обрабатывать искаженную или противоречивую информацию…
Я помню его лицо в канун Нового года и как он застыл, когда умер Джоэл, и мне интересно, нет ли в его решении отложить медицинский колледж чего-то еще, помимо денег.
– Это из-за произошедшего в канун Нового года?
Он свирепо смотрит на меня.
– Что?
Мне нужно действовать осторожно.
– Тим, я уверена, это был единичный случай. В следующий раз все будет хорошо. Ты пройдешь обучение, и способность оказать срочную помощь станет твоей второй натурой.
Он выглядит так, как будто его ударили.
– Это ниже пояса.
– Нет, нет. Я просто хочу убедиться, что ты принимаешь решение отложить учебу по правильным причинам.
На этот раз он медленно садится, сосредоточенно хмурясь, и я мельком вижу, каким он станет, когда состарится.
– Все дело в деньгах, Керри, просто и ясно.
Что-то еще в этом моменте напоминает мне канун Нового года.
Я могу помочь.
Я протягиваю руку, и мы помогаем друг другу подняться на ноги.
– Тим, послушай. Я найду способ это исправить. Поверь мне.
Сомнение отражается на его лице, поэтому я целую его. Когда мы отстраняемся друг от друга, он смиренно улыбается.
– Я знаю, что лучше не спорить, когда ты приняла решение, Керри Смит.
31 декабря 2000 года
19. Тим
Нигде в процессе подачи заявления в медицинский колледж не оценивалась способность печени перерабатывать алкоголь. Сегодня, более чем когда-либо, это кажется опасным упущением.
– Давай, Палмер, залей это в себя!
Голубое пламя пляшет на самбуке, и, хотя я видел, как другие ее пили, не получая ожогов, мой инстинкт самосохранения не позволяет мне последовать их примеру.
– О черт возьми, если ему не нужно, это сделаю я! – Гарри Уилкокс выхватывает у меня рюмку, и я больше не в центре внимания.
Я оцениваю, что производительность моей печени примерно средняя для моей возрастной группы. За четырнадцать недель, прошедших с начала семестра, пять человек были выведены из строя алкоголем различными способами, в основном рвотой. Возможно, так мы просто адаптируемся к жидкостям организма, с которыми столкнемся в клинической практике.
– Умный ход с самбукой, – говорит Лора. – У меня был друг в
– Я хотел бы на это посмотреть, – выпаливаю я, думая конкретно об Уилкоксе. Мгновение спустя понимаю, насколько отвратно это, должно быть, прозвучало, но она смеется.
Я бы никогда не изменил Керри – не после всего, что она сделала, на какие жертвы пошла, чтобы позволить мне поступить в университет. Но если бы я это сделал, то только с кем-то вроде Лоры. Она умна и хороша собой, но не слишком, так что в степени нашей привлекательности нет чересчур большого несоответствия. По статистике, подобные отношения никогда не работают.
– Хочешь потанцевать? – улыбается она мне.
– Я не умею танцевать. То есть умею, но не на публике.
– Танцевать может каждый. Давай, Палмер! Изобрази несколько движений!
Хорошо. Итак, девушка, которая пристает, не стала бы звать парня по фамилии, не так ли? Или наоборот? Возможно, именно так она и сделала бы? Безоговорочное обожание моей матери не научило меня понимать женщин, с которыми я не состою в родстве.
Даже Керри, которую я знаю с девяти лет, сбивает меня с толку бесчисленными мелочами. Гормоны, которые превращают ее в безутешную пессимистку ровно на 36 часов каждый месяц. Безрассудство, которое проскальзывает в определенные моменты, например, когда она ведет машину своей мамы.
И это не считая более важных вещей: почему она казалась возмущенной моим поцелуем в день своего рождения, но передумала в тот день, когда я притворился, что сдал экзамен по вождению? Почему она бросила все, чтобы я мог поступить в медицинский колледж?
Почему она вообще меня любит?
Лора тянет меня на танцпол, и я чувствую, что остальные снова оборачиваются в нашу сторону. Она улыбается мне, когда начинается следующая песня – «Если это не любовь», – и я пытаюсь забыть, что кто-то смотрит. Потому что, если мне удается преодолеть свою застенчивость, я танцую лучше, чем можно подумать, глядя на меня. То же самое относится и к сексу. Я обнаружил это, когда мы с Керри вместе потеряли девственность. Все оказалось лучше, чем мы оба когда-либо ожидали.
– Черт возьми, Палмер, – кричит Лора, перекрывая музыку, – ты темная лошадка!
– Что я могу сказать? У меня множество скрытых талантов.
– Интересно, что еще ты умеешь?
Когда она хищно улыбается, я жалею, что не могу взять свои слова обратно.
Я пропускаю полночь – это бессмысленно. Но когда я возвращаюсь на танцпол из мрачного туалета, облепленный полосками серпантина, Лора выглядит разочарованной.
Когда все прутся в квартиру Уилкокса, я планирую отправиться домой к матери, но Лора тащит меня за собой. Шато Уилкокса – у него на двери нарисована китчевая вывеска, – это большие апартаменты на цокольном этаже в паре минут ходьбы от больницы, хотя пройдет почти три года, прежде чем мы действительно доберемся до пациентов. Родители Уилкокса купили шато специально для него, и он взял пару соседей, которые уже проходят клиническую практику и почти не бывают здесь, что меня устраивает, поскольку я получаю практически все это место в свое распоряжение.
Мы всего в двух улицах от моря, и, когда мы выходим в сад во внутреннем дворике, там пахнет озоном. Свирепый ветер отдает солью, но дождь ненадолго прекратился, и нас согревает еще большее количество выпивки и вызванное ею временное дружелюбие. В дальнем конце патио, рядом с кремневой стеной, стоит большая коробка, Уилкокс подходит к ней и хлопает в ладоши, чтобы убедиться, что завладел всеобщим вниманием.
– Мы сделали это, ребята. Прошел всего один семестр, но мы – будущее поколение врачей. Медики нового тысячелетия. Костоправы, косметологи, хирурги. Некоторые из нас собираются творить историю, изобретать крутые штуки. Другим придется довольствоваться тем, что они разбогатели до неприличия, убирая морщины у дам определенного возраста.
Все смеются, и я признаю, что это так же смешно, как и напыщенно.
– Но я знаю от своего отца и моего дяди и от их отца до них, что друзья, которых мы заводим сейчас, останутся с нами на десятилетия. Дружба, выкованная над учебными трупами – это то, что длится вечно. Так что пейте, веселитесь и-и-и… ба-бах!
Он достает из кармана коробок спичек и поджигает что-то с краю коробки, затем бежит обратно к остальным во внутреннем дворике. Мы ждем. Уилкокс выглядит разочарованным.
– Это стоило больше трехсот фунтов, было бы лучше…