Ева Иллуз – Почему любовь уходит? Социология негативных отношений (страница 9)

Дюркгейм закладывает здесь основы социологии желания и эмоционального принятия решений и помогает сформулировать две грамматики социальных связей и эмоционального выбора: в одной желание бесцельно, лишено завершенности и берет свое начало в субъективности; а в другой желание формируется с помощью внешних факторов, не имеющих отношения к индивиду, таких как экономические интересы, нормы супружества и гендерные роли. Эти две грамматики помогают сформулировать парадокс, лежащий в основе сексуального освобождения: желание, освобожденное от нормативных ограничений и ритуальной структуры, препятствует эмоциональному выбору. Остальная часть этой главы посвящена исследованию этих грамматик.

Ухаживание как социологическая структура

Недостаточно освещено, на мой взгляд, что переход от традиционных романтических отношений к сексуальному порядку, последовавшему после 1970-х годов, был переходом от ухаживания как преобладающего способа взаимодействия между мужчинами и женщинами к порядку, в котором правила помолвки полностью изменились, став расплывчатыми и неопределенными и в то же время жестко регламентированными этикой согласия. Исчезновение ухаживания является довольно яркой чертой современных романтических практик и знаменует собой их резкое отличие от традиционных романтических практик. Следовательно, оно заслуживает более внимательного изучения, чем то, которое до настоящего момента уже было проведено социологами сексуальности и брака. Исследуя традиционное ухаживание, я хочу провести сравнение между грамматикой социальных связей и грамматикой желания и, таким образом, значительно упростить описание фактических практик ухаживания в прошлом, показав очень резкий контраст между традиционным и современным ухаживанием (сексуальная аномия существовала и до модерна, и ухаживание, сохранившееся до настоящего времени, избежало краха в современном обществе). В связи с этим моя стратегия имеет свои ограничения: она не охватывает диапазон поведенческих характеристик, которые делают прошлое похожим на настоящее, и не учитывает того, каким образом прошлое все еще живет в настоящем и структурирует его. Осознавая эти ограничения, я, тем не менее, уверена, что она адекватно объяснит природу изменений, произошедших в практиках ухаживания, то есть изменений в правилах и способах привлечения эмоциональных субъектов, вступающих в социальные взаимодействия. Практику ухаживания в христианской Европе невозможно понять без упоминания об урегулировании сексуальности. В сущности, регулирование сексуальности сформировало структуру и содержание ухаживания.

Регулирование сексуальности в прошлом

Чтобы понять специфику сексуальности в христианском мире, мы можем кратко сопоставить его с древнегреческим миром, в котором секс не рассматривался с точки зрения отношений или как «совместное переживание, отражающее эмоциональную близость, но как нечто — проникновение — совершаемое с кем-то другим»⁷². Секс отражал и осуществлял властные отношения и мужской статус. Секс для молодого или пожилого мужчины, как и поведение на поле боя, мог быть «благородным» или «бесчестным». В этом смысле сексуальность была сформирована политическими и социальными кодексами маскулинности и являлась прямым продолжением общественного и политического статуса человека. Именно христианство постепенно превратило сексуальность в гетеросексуальные и родственные узы, выражающие и регулирующие внутренний мир индивида, связывая его с духовно-нравственными свойствами души. Для последующих поколений Августин сформулировал доктрину первородного греха, согласно которой похоть была напоминанием о конечности бытия, печатью первородного греха, заклеймившего человеческие существа несмываемым позором⁷³. Отнеся секс к проблематике искушения, к греху, совершенному в сердце, он перенес его в духовные сферы мыслей, намерений и личных желаний. Сексуальность обозначила содержание и границы добродетельной (или порочной) «души» человека, став, таким образом, центральным элементом сферы внутренней жизни, которая постоянно изучалась и контролировалась в угоду духовным требованиям религии, ставившей теперь спасение в зависимость от сексуальной чистоты. В христианстве сексуальность была одновременно глубоко нравственной — областью греха и спасения — и эмоциональной областью намерений, эмоций и желаний. Любовь и наслаждение были в целом препятствиями для чистой души⁷⁴. Понимая, что она не может требовать от каждого воздержания и чистоты⁷⁵, Церковь стала рассматривать брак как компромисс со своим собственным аскетическим идеалом и все больше определяла законные границы сексуальности в соответствии с границами, установленными браком⁷⁶. Если законный секс был возможен только между женатыми людьми, то прелюбодеяние и добрачный секс являлись совершенно незаконными. Большинство европейских обществ придерживались «сложной системы отправления правосудия для контроля за прелюбодеями, развратниками, проститутками и женщинами, рожавшими незаконнорожденных детей. Законодательные акты, нормы обычного права, поместные и окружные нормы поведения, а также церковные суды — все они активно поддерживали правило, согласно которому незаконный секс являлся недопустимым публичным правонарушением, которое не могло остаться безнаказанным»⁷⁷. Нарушения сексуальных норм были довольно обычным явлением, но рассматривались как угроза всему сообществу. С установлением контроля христианства над сексуальными практиками секс стал отражать и содержать глубоко религиозные смыслы. Такие понятия, как «прелюбодеяние», содержали представления о природе человеческой души и косвенно относились к таким возвышенным темам, как происхождение мира и проклятие или спасение души, как индивида, так и сообщества, допускающего греховное поведение. По словам историка Ричарда Годбира, «первых американцев беспокоил секс, поскольку они верили, что он буквально воплощает в себе их индивидуальность и ценность, как личную, так и коллективную»⁷⁸. Теологические опасения разворачивали политическую борьбу англиканской церкви, и сексуальность стала почвой для утверждения ее авторитета⁷⁹. В колониальной Америке с политическими беспорядками зарождающейся нации боролись с помощью попыток контролировать сексуальное поведение. Благодаря этому сексуальность была ключевым фактором всего нравственного и метафизического мира, населенного христианами, поскольку она связывала человеческую сущность с великими понятиями о Спасении, Искуплении, Грехопадении, Первородном грехе и Духовности. Подобное вúдение сексуальности было пронизано и существенно ограничено теологическими установками, такими как таинство супружеского союза. Эти великие понятия, в свою очередь, нашли отражение в таких ключевых эмоциях, как стыд, вина, искушение и самоконтроль.

Это положение дел начало меняться в конце XVIII века с ростом сексуальной вседозволенности и секуляризма, что ознаменовало «решительный разрыв» с прошлым⁸⁰. Идеи Просвещения, как и в других сферах, внесли важные изменения, хотя они и не оспаривали в корне представление о том, что сексуальность и тело должны подвергаться контролю (за исключением свободомыслящих элит, которые действительно оспаривали это). Дэвид Юм и Иммануил Кант категорично высказались против ослабления сексуальных нравственных норм, несмотря на то что во всем остальном придерживались противоположных взглядов на основы нравственности⁸¹. Кант дошел даже до того, что рассматривал секс как противоречие нравственности, поскольку он доставлял удовольствие, тем самым оскверняя отношения с инструментализмом. «Сексуальная любовь делает любимого человека объектом вожделения; как только этот аппетит утолен, человека отбрасывают в сторону, как выжатый досуха лимон»⁸². Для Канта сексуальная любовь — «не более, чем аппетит» и «взятая сама по себе, является деградацией человеческой природы»⁸³. Великим новшеством, однако, было то, что Кант считал секс оскорблением другого человека, а не бога, тем самым переместив сексуальность из теологии в область человеческой нравственности. В XIX веке свободомыслящие элиты и социалисты-утописты, выступавшие за свободную любовь, а также ранние феминистки, критиковавшие супружество⁸⁴, поставили под сомнение суровый контроль церкви в отношении сексуальности. Однако, несмотря на все чаще звучавшие заявления о сексуальной вседозволенности, добрачный секс оставался под контролем вплоть до ХХ века (до 1960-х годов женщина, которая была «скомпрометирована», могла ожидать, что мужчина «возьмет на себя ответственность»). В таком строго регламентированном нормативном порядке сексуальность придерживалась четкой нравственной и социальной грамматики ухаживания, которая служила для молодых людей платформой для романтического взаимодействия.

Ухаживание как способ эмоционального принятия решений в прошлом

Ухаживание — это официальное социальное взаимодействие, организованное в контексте сексуальных ограничений, установленных семьями и духовенством. Во французском средневековом варианте это было официальное и ритуализированное поведение рыцаря (часто вассала лорда) по отношению к даме (иногда самой жене лорда). Оно смешивало мужскую риторику доблести и мужества и религиозные мотивы благоговения и страсти⁸⁵ (некоторые формы любви представляли собой затянувшиеся формы ухаживания за умершими женщинами, как это произошло с Петраркой и Лаурой или Данте и Беатриче⁸⁶). С формированием судов в Европе ухаживание (courtship) стало означать поведение придворного при дворе (court)⁸⁷, а позже приобрело более общий смысл участия в ритуальном взаимодействии с женщиной с сексуальными и/или романтическими намерениями⁸⁸. Отражая этот процесс, начиная с эпохи Возрождения, но особенно в XVII и XVIII веках при французском дворе развивалась общественная система галантности. По определению Никласа Лумана, галантность — это «обязательный стиль поведения в обществе как для обманчивого и соблазняющего, так и для истинно любовного ухаживания”⁸⁹. Галантность могла быть чисто поверхностным общением, эстетикой гетеросексуальных взаимодействий, которая имела свои собственные кодексы, правила и этикет. Она иногда действовала в обход девственности. Как эстетизированное взаимодействие, галантность не обязательно была направлена на брак, а скорее отражала сложные правила этикета аристократов и иногда даже превращалась в распущенность.