Ева Иллуз – Почему любовь уходит? Социология негативных отношений (страница 8)

Решение Мэри и ее последующее согласие выйти замуж за старика превращается в дилемму, когда читатель узнает, что тремя годами ранее она отдала свою руку Джону Гордону. После нескольких коротких встреч, достаточных для обручения, молодые люди дали друг другу обещание пожениться после возвращения Джона из Южной Африки, куда он отправился на поиски состояния. Не имея от него никаких известий в течение трех лет, Мэри Лори освобождается от своего обещания и принимает предложение мистера Уиттлстаффа. Драма этого романа разгорается, когда Джон Гордон появляется вновь, заставляя тем самым Мэри столкнуться со вторым и гораздо более драматичным актом выбора, на этот раз между двумя людьми и двумя разными чувствами. В частности, ей приходится выбирать между нарушением обещания, данного «старику», к которому она питает нежную привязанность, и исполнением эмоциональной клятвы, данной молодому человеку, в которого она была влюблена за три года до этого. Поскольку выполнение обещаний имело первостепенное значение для английских дворян и для среднего класса девятнадцатого века, Мэри принимает благородное решение сдержать данное ею слово.

Было бы заманчиво рассматривать дилемму, возникшую в этом романе, как противопоставление эмоционального решения разумному, общественный долг — индивидуальной страсти. Но это лишь привело бы к путанице между психологией и социологией. Фактически каждый из двух вариантов выбора Мэри эмоциональный — привязанность или любовь — и каждый согласуется с нормами ее социального окружения. В обоих случаях чувства Мэри тесно связаны с нормативным порядком. Выйти замуж за человека, с которым она встречалась три раза без полового контакта, заслуживает такого же уважения в обществе, как выйти замуж за «старого» Уиттлстаффа. Эти два различных эмоциональных варианта выбора ведут в одном и том же нравственном и социальном направлении брака. В обоих случаях эмоции Мэри направлены в иерархизированный моральный космос. По сути дела, именно благодаря своим эмоциям она погружается в нормативную космологию брака девятнадцатого века.

Скорее социологически, а не психологически обоснованная привязанность Мэри к Уиттлстаффу и ее безудержная любовь к Гордону, ее личные чувства и социальные условности образуют единую матрицу. Более того, как бы обескуражена ни была Мэри, да и другие персонажи, все они осознают, в чем заключается замешательство друг друга. Это мир, где все обладают одинаковой нормативно-правовой информацией о порядке личного и нормативно установленного. На самом деле именно из-за того, что Уиттлстафф понимает, с какими нормативными ограничениями сталкивается Мэри, он в конечном счете освобождает ее от данного ему обещания. Соблюдение обещаний и институт брака являются нормативными положениями, которые распространяются на желание и любовь и организуют их изнутри.

Эмилю Дюркгейму можно поставить в заслугу, что он первый осознал, чем был вызван крах такого эмоционального, нормативного и институционального порядка⁶⁹. Социологи редко обращают внимание, насколько понятие аномии Дюркгейма в его знаменитом и теперь уже каноническом социологическом исследовании о самоубийстве относилось к сексуальным и супружеским желаниям. Необычайно пророческими оказались слова, которыми он описал эмоциональную структуру нового социального типа, появившегося во французском обществе, — одинокого человека⁷⁰:

«Хотя его [женатого мужчины] наслаждение ограничено, оно гарантировано, и эта уверенность формирует направленность его ума. Судьба неженатого мужчины совсем иная. Поскольку он имеет право устанавливать любые отношения в угоду своим наклонностям, он стремится ко всему и не удовлетворяется ничем. Это нездоровое стремление к бесконечному, которое повсюду сопровождает аномию, может так же легко атаковать любую область нашего сознания, оно очень часто принимает сексуальную форму, описанную Мюссе. Человек не может остановиться, пока что-нибудь его не остановит. Помимо уже испытанных удовольствий он предвкушает и жаждет других, и если так случается, что диапазон возможного почти исчерпан, он мечтает о невозможном, жаждет несуществующего. Как тут не обостриться чувствам от такой бесконечной гонки? Чтобы достичь этого состояния, ему даже необязательно до бесконечности множить любовные переживания и вести образ жизни Дон Жуана. Достаточно банального существования самого обычного холостяка. Беспрестанно возникают новые надежды, но только для того, чтобы снова стать обманутыми и растаять, оставляя лишь шлейф усталости и разочарования. Как же тогда желанию остаться неизменным, если нет уверенности в том, удастся ли удержать объект этого желания, ибо аномия имеет двойственный характер? Когда человек не может бескомпромиссно отдаться, он не имеет права и владеть. Таким образом, неопределенность будущего вкупе с его собственной нерешительностью обрекают его на постоянные перемены. Результатом всего этого является состояние беспокойства, возбуждения и недовольства, которое неизбежно повышает вероятность самоубийства»⁷¹.

Дюркгейм предлагает здесь неординарную программу для того, что мы можем назвать социологией желания и эмоционального принятия решений: одни желания перерастают в непосредственное принятие решений, а другие нет. Желание одинокого человека аномично, поскольку оно подрывает способность желать какой-либо объект с определенной целью. Аномическое желание не является ни депрессивным, ни апатичным. Напротив, это беспокойное, гиперактивное, вечно ищущее чего-то состояние, которое Дюркгейм даже называет «нездоровым». Это желание не способствует браку, поскольку оно не может создать психические условия для того, чтобы желать единственный объект. Этому желанию, собственно, недостает объекта, и именно из-за его отсутствия оно становится ненасытным. Данное обстоятельство создает особую форму действия, постоянно находящуюся в движении (перемещение от одного объекта к другому) и в то же время не имеющую ключевой цели.

Итак, согласно Дюркгейму, аномическое желание имеет ряд характеристик. 1. У него нет телеологии, то есть нет никакой цели. Оно неустойчивое, свободно распространяющееся и склонно к перемене. 2. У него нет телеологии, поскольку оно лишено внутреннего нормативного ориентира, вокруг которого можно было бы построить всеопределяющую повествовательную структуру. 3. Будущее одинокого человека неопределенно и не может служить руководством настоящему. Однако женатый человек имеет известное и определенное будущее, основанное на нормативном знании и соучастии: он знает, какие его ждут удовольствия, и благодаря самому институту брака уверен в постоянном обладании ими. Одинокий человек, напротив, не может представить себе будущее и заперт в настоящем, в котором есть лишь надежда — espérance — гораздо более неопределенное и аморфное чувство, чем прогнозы на будущее. Посредством espérance человек размышляет о потенциальных возможностях нового удовольствия, которое, скорее всего, будет недолговечным. В этом типе желания проявляются свойства аномии: ему не хватает интеграции (он не исходит из социальных норм), и человек не стремится стать частью ячейки общества. 4. Наконец, когда желание аномично, внутренняя жизнь индивида — то, что Дюркгейм называет «направленностью его ума» — становится неопределенной, переключающейся с одного объекта на другой, и таким образом проходит в состоянии неопределенности и невозможности принять решение из-за неспособности зафиксировать желание на чем-то одном, будь то человек или учреждение. Женатый человек — это тот, кто уже в силу своего определения принял решение, в то время как одинокий может лишь бесконечно накапливать опыт, желания и партнеров, не будучи в состоянии привести вечное движение своего желания к эмоциональной и сюжетной развязке или принятию решения. Неопределенность, накопление, постоянное перемещение, неспособность (или нежелание) представить себе будущее — все это составляет сущность того, что Дюркгейм рассматривает как аномическое желание, неспособное соответствовать социальным нормам или идентифицировать себя с институтами. Аномические желания существуют в плоскости горизонтальной эквивалентности. Они не организованы иерархизированным нормативным и телеологическим космосом, как в повествовании Троллопа.

Таким образом, сексуальная аномия многогранна — это одновременно и избыток желания, и форма желания, возникающая в самосознании, не связанном с социальными нормами, и именно из-за этого нечто нерешительное, неспособное сосредоточиться на объекте. Здесь эгоцентрическая субъективность не обладает четким пониманием потребностей и желаний, а, напротив, является расплывчатой, неопределенной, амбивалентной и бесцельной. Поскольку такая субъективность неспособна испытывать ярковыраженные эмоции, она не может продвигаться вперед согласно сюжетно-нормативной линии. Иначе говоря, Дюркгеймовский одиночка неспособен принять решение, поскольку «направленность его ума» не сформирована определенностью. Таким образом, эмоции, согласно Дюркгейму, могут стать источником определенности и принятия решений лишь в том случае, если они основаны на четкой нормативной структуре.