Ева Иллуз – Почему любовь уходит? Социология негативных отношений (страница 26)

В то время как сексуальная эксклюзивность остается для большинства гетеросексуалов признаком серьезных отношений, доступные технологии значительно затрудняют соблюдение сценария сексуальной эксклюзивности и понимание правил его применения. Вот что рассказал тридцатилетний француз Робер, одинокий и независимый музыкант:

РОБЕР: Я всегда имею дело сразу с несколькими дамами [sur plusieurs coups a la fois]. С большинством из них все равно ничего не получается, так что вполне можно не ждать и закрутить новый роман. У меня всегда есть по крайней мере три или четыре дамы, с которыми я встречаюсь одновременно.

КОРР.: А они знают?

РОБЕР: Конечно нет. Зачем им? Это моя жизнь. Я не знаю, чем они занимаются, когда не со мной. Я их не спрашиваю и жду того же в ответ.

Здесь сексуальная множественность воспринимается как нечто само собой разумеющееся, поскольку она рассматривается как прерогатива личной жизни человека и так как с большинством отношений «все равно ничего не получается». Случайный секс, таким образом, создает неопределенность не только в отношении рамок и цели взаимодействия, но и в отношении его границ (как и где заканчиваются одни сексуальные и эмоциональные отношения и начинаются другие).

Сексуальность как источник уверенности

Как это ни парадоксально, автономизация тела означает, что чувственный опыт является источником уверенности (человек знает, что такое сексуальное тело или опыт) и что эмоции, связанные с таким опытом, либо становятся неопределенными, либо должны соответствовать чувственному опыту. Поскольку сексуализация сосредотачивает личность на теле, определяя его как биологическую сущность и физиологический источник удовольствия, эмоции теряют свою значимость для вступления в отношения. Отныне тело становится единственным или, по крайней мере, более надежным источником знания. Лена, пятидесятилетняя феминистка-лесбиянка и художница из Израиля признается:

ЛЕНА: После знакомства с какой-нибудь женщиной, если она мне нравится, я должна лечь с ней в постель. Это первое, что я делаю, а не рестораны, приглашения выпить и всякая киношная чушь. Я не задаюсь вопросом, хочу ли я иметь с ней отношения до тех пор, пока мы не переспим. Мне необходимо сначала переспать с женщиной, чтобы понять, хочу ли я отношений вообще. Без секса это невозможно.

Этому вторит Авива, тридцатичетырехлетняя гетеросексуальная женщина-врач из Израиля:

АВИВА: Первое испытание, которое должен пройти мужчина, — это испытание в постели. Я хочу знать, совместимы ли мы сексуально, знает ли он, как прикасаться ко мне. Если да, то мы можем попробовать вступить в отношения, если нет, то незачем и продолжать.

КОРР.: Вы не будете продолжать отношения, даже если, скажем, все остальное вас устраивает?

АВИВА: Совершенно верно. Я не буду этого делать. Сексуальная жизнь слишком важна.

Эти цитаты указывают на совершенно новый способ сближения и познания других людей, где сексуальность играет роль эпистемологии, способа узнать человека и установить истинное значение отношений с ним. В этом смысле мы можем сказать, что сексуализация отношений влечет за собой парадокс: тело и сексуальность становятся источником уверенности (благодаря чему мы узнаем глубинную сущность нашего потенциального или реального партнера), но общая структура отношений является неопределенной. Неопределенность касается не только рамок, целей и границ взаимодействия, но и той роли, которую сексуальная привлекательность и сексуальность должны играть в сближении с другим человеком. Поскольку тело и сексуальность стали хранилищами новой реляционной эпистемологии, они воспринимаются как подлинная сущность отношений, однако они неспособны самостоятельно генерировать эмоциональные стратегии действия.

Если ухаживание в прошлом начиналось с эмоций и заканчивалось сексом, который мог вызвать чувство вины и тревоги, то современные отношения начинаются с (приятного) секса и должны бороться с тревожной задачей формирования эмоций. Тело стало местом выражения эмоций (как говорится, «хороший секс — значит хорошие отношения»), а эмоции становятся излишними для сексуальных взаимодействий.

Неопределенность и негативная социальность

Я называю эти отношения «негативными». Я использую термин «негативный» не в том смысле, который он имеет в обычной речи («разрушительный», «пагубный»), и не в том значении, которое он имеет в философской традиции. По мнению Теодора У. Адорно, негативное мышление было особенностью неидентичного мышления, того типа мышления, которое могло бы помочь нам понять конкретное и не стать жертвой абстрактной и инструментальной рациональности²⁵¹. Мое употребление слова «негативный» также сильно отличается от того, которое было популяризировано Александром Кожевым в его интерпретации «Феноменологии духа» Гегеля²⁵². Комментируя Гегеля, Кожев утверждал:

Для того чтобы самосознание, а следовательно, и философия существовали, в человеке должно быть не только положительное, пассивное созерцание, которое только познает бытие, но и негативное желание, а следовательно, действие, преобразующее данное бытие. Человеческое «я» должно быть «я» желания, то есть «я» активным, отрицающим «я», «я», которое преобразует существующее бытие и создает новое бытие, разрушая исходное. Итак, что такое «я» желания — «я» голодного человека, например, — как не пустота, одержимая жаждой насыщения, пустота, которая хочет насытиться тем, что наполнено, насытиться, опустошая эту наполненность, поставить себя — как только она насытится — на место этой наполненности, чтобы занять своей полнотой пустоту, вызванную поглощением наполненности, которая не была ее собственной?²⁵³

Это значение негативности — самосознание как пустота, стремящаяся к наполненности, — было в дальнейшем популяризировано Жаком Лаканом для целого направление научной мысли и практически определило характер самого желания²⁵⁴. Это признак субъективности, которая ищет признания со стороны другого, ищет желания другого и все же никогда не сможет удовлетвориться полученным признанием или вызванным желанием. Человек вдруг осознает, что жаждет получить объект, которым он никогда не сможет завладеть и впоследствии обладать, иначе он обязательно столкнется с вакуумом и пустотой, которые повлекло бы за собой присвоение такого объекта. Такая негативность — это позитивное движение самосознания, в том смысле, что оно разворачивается через проекцию себя на желание другого, которого оно хочет поглотить или с которым хочет бороться, и таким образом порождает как идентичность (или поиск ее), так и социальные связи.

Я же называю «негативными связями» нечто совершенно иное (отличное от гегелевского значения): «негативное» здесь означает, что субъект не хочет отношений или не может их сформировать в силу структуры своего желания. В «негативной связи» самосознание полностью уклоняется от механизма желания и признания. Это связь, в которой нет попытки найти, познать, присвоить и завоевать субъективность другого. В негативных связях другие люди являются средством для самовыражения и утверждения своей независимости, а не объектами признания. Понятие «ничто» Жан-Поля Сартра (хотя и нацеленное на описание другого набора проблем) здесь действительно полезно. Сара Бейквелл, автор популярной, и в то же время всеобъемлющей истории экзистенциалистского движения, кратко описывает «ничто» следующим образом:

Давайте представим себе, предлагает [Сартр], что я договорился встретиться с моим другом Пьером в каком-то кафе в четыре часа. Я опаздываю на пятнадцать минут и с тревогой оглядываюсь по сторонам. Пьер все еще здесь? Я воспринимаю множество других вещей: посетителей, столики, зеркала и лампы, дымную атмосферу кафе, звон посуды и общий гул голосов²⁵⁵.

Этот отрывок призван прояснить кое-что о сознании, тот факт, что оно неопределенно, что оно воспринимает себя как отсутствующего Пьера. Негативные отношения подобны безрезультатному поиску кого-то в группе людей, среди артефактов или в различных пространствах; это ощущение отсутствия и неопределенности собственных намерений и желаний. Таким образом, негативные отношения не являются добровольным отказом от секса или любви из-за высшего предписания (монашества, например), и это не пустота, вписанная в акт желания (Кожев и Лакан), а скорее восприятие отсутствующего человека среди непрерывного гула, вызванного присутствием многих других людей и восприятие неопределенности своих собственных намерений.

Дополнительное значение «негативного» остается в той же философской традиции и происходит от Мартина Хайдеггера (Сартр внимательно читал «Бытие и время»²⁵⁶ и находился под его сильным влиянием). Говоря о беспроблемных взаимоотношениях человека с миром, Хайдеггер использует метафору молота. Я стучу молотком, почти не ощущая его и не осознавая своего намерения забить гвоздь в эту деревяшку. Но если что-то пойдет не так и молоток или гвоздь сломаются, я вдруг начну обращать внимание на то, что делаю, и посмотрю на себя по-новому. «То, что было под рукой, превращается в настоящее: в инертный объект, на который нужно смотреть», — объясняет Бейквелл²⁵⁷. В этом новом негативном смысле установленные отношения не работают так, как должны, тем самым они приковывают мой взгляд, становятся «объектом пристального внимания», требующим анализа и приводящим к размышлениям. Здесь отношения становятся отправной точкой рефлексивного отрешения от рутинного образа действий и чувств.