Ева Иллуз – Почему любовь уходит? Социология негативных отношений (страница 15)

Сексуальность как нравственность, освобождение как власть

Вероника Моттье указывает на то, что:

«Призыв левых фрейдистов к сексуальному освобождению от капиталистических и патриархальных репрессий должен был оказать глубокое влияние на левые и феминистские движения, возникшие в 1960-х и 1970-х годах, а также на различные новые виды сексуальной терапии, которые способствовали высвобождению сексуальной энергии. Он отразил биологическое понимание сексуальности как естественной силы, подавляемой буржуазным обществом»¹⁵².

Это революционное понимание сексуальности оказало глубокое и разностороннее влияние на общество и имело важное значение для экономики и организации семьи. Цель сексуальной революции, по мнению некоторых ее сторонников, состояла в том, чтобы «освободить женщин от тирании биологии, положить конец нуклеарной семье, вернуться к полиморфно-перверсивной сексуальности и позволить женщинам и детям делать все, что они пожелают в сексуальном плане»¹⁵³. Гетеросексуальная семья — с мужчиной во главе и женщиной на кухне и у колыбели — рассматривалась как источник угнетения и ложного сознания для женщин¹⁵⁴. Феминистские активистки, стоявшие на переднем крае сексуальной борьбы, требовали «сексуальной свободы, прав лесбиянок, репродуктивного контроля, права на аборт по мере необходимости и свободы от сексуального страха»¹⁵⁵.

На протяжении всего XX века потребность в сексуальной свободе настойчиво утверждалась различными социальными силами и структурами: сексологами, психоаналитиками, индустриями моды и визуальными средствами массовой информации, актерами и художниками. Но она смогла проникнуть в потребительскую практику благодаря тому, что стала важнейшим моральным аспектом, когда феминистки, сексуальные либертарианцы и гей-меньшинства потребовали сексуального равенства и свободы, двух ключевых ценностей современной морали. Таким образом, сексуальность стала политическим и моральным проектом. Это стало основополагающим мотивом самоидентификации, и моральной, и потребительской. Современный сторонник сексуальной свободы, немецкий сексолог и социолог Курт Штарке, показывает, каким образом сексуальная свобода в полном смысле слова стала занимать центральное место в самосознании человека.

«Человек не нуждается ни в запретах, ни в предписаниях. Ему не нужно ничего, кроме свободного пространства. Собственно, за это я и борюсь в своих исследованиях. В процессе моих наблюдений я осознаю, какие невероятные стремления есть у людей, как сильно они хотят не сдерживать свои чувства, а, напротив, развивать их, как они хотят стать ранимыми, поскольку это прекрасно — быть ранимым и при этом не быть раненым; ведь это совершенно замечательно, если человеку позволено иметь хаотичные чувства; когда ему дана возможность быть слабым, когда у нежного человека больше шансов, чем у жестокого. И общества должны быть организованы так, чтобы люди были защищены, чтобы они могли воплотить все это в жизнь»¹⁵⁶.

Штарке иллюстрирует, как свободная сексуальность полностью изменила представления о сущности человека и о социальных отношениях. Поскольку это касалось очень многих аспектов жизни общества, последствия сексуальной свободы не заставили себя долго ждать.

«В 1963 году 65 % опрошенных студентов признались в том, что нормативное, ожидаемое сексуальное поведение во время случайных свиданий ограничивается только “поцелуями и объятьями”. Еще 23 % опрошенных не предполагали каких-либо особых форм сексуального поведения. К 1971 году, хотя большинство опрошенных студентов по-прежнему считали “поцелуи и объятья” приемлемым нормативным стандартом, значительное меньшинство выбрало следующую высшую категорию — легкие или умеренные взаимные любовные ласки без полового контакта. К 1978 году выбор “поцелуев и объятий» уменьшился до трети всех ответов, а категория легких или умеренных ласк стала наиболее часто выбираемым вариантом»¹⁵⁷.

Поколение бэби-бумеров изменило модели добрачного секса, причем с 1970-х годов рост подобных связей значительно возрос¹⁵⁸. Активный добрачный секс стал обычным явлением в жизни молодых мужчин, женщин и даже подростков.

Нравственная и политическая сексуальная революция превратила сексуальность в основную территорию феминистской борьбы, разделив сторонников феминизма на сексуальных либертарианцев (желающих усилить и утвердить сексуальное удовольствие во всех его формах) и сексуальных скептиков, тех, для кого сексуальность оставалась территорией мужского господства. Но какой бы ни была суть этих разногласий, средства массовой информации ухватились за образ раскрепощенной и сильной женщины и переработали ключевой феминистский посыл: эмансипированная, сильная и уверенная в себе женщина, довольная своим телом и собственной сексуальностью, опосредованной потребительскими товарами. В 1980-х и особенно в 1990-х годах реклама (например, Victoria’s Secret¹⁵⁹), телевидение («Секс в большом городе») и кино (см. среди бесчисленных кинофильмов «Голод» 1983 года с участием Сьюзен Сарандон и Катрин Денев в сцене лесбийского секса) представляли сексуальность как территорию для демонстрации «женской силы», отождествляя силу с сексуальностью. В рекламе и популярной музыке все чаще использовалось зрелище полуобнаженных тел для привлечения внимания к различным товарам — от музыкальных клипов до нижнего белья, туристических объектов или автомобилей¹⁶⁰. Из этого следует, что медиаиндустрия сыграла решающую роль в поддержке сексуальности, использовав частичную и искаженную версию феминизма, согласно которой сексуальное равенство и свобода стали равносильны демонстрации покупательной способности и сексуальности¹⁶¹. Женские тела перестали быть областью прямого мужского регулирования и контроля, они превратились в область самопознания и осуществления свободы собственной воли благодаря свободе потребителя. Знаменитый американский сериал «Секс в большом городе» (Sex and the City), который шел с 1998 по 2004 год, стал наглядным примером такой постфеминистской стабилизации женской силы с помощью свободной сексуальности, опосредованной рынком. Сериал представил миру зрелище возросшей экономической мощи женщин, их сексуальной смелости и глубокой вовлеченности в индустрию красоты, моды, косметики, снижения веса, спорта и досуга. «Секс в большом городе» отразил тот факт, что женщины единодушно поддерживали и сексуальную, и потребительскую свободу. Этот сериал также свидетельствует о том, что структура сексуальных связей становилась все больше похожей на структуру рынка, на социальную арену, управляемую конкуренцией, где ценность определяется спросом и предложением¹⁶². Однако на этом рынке мужчины среднего и высокого социального статуса стали постепенно контролировать сексуальную сферу с помощью сексуальной свободы, а не посредством прямого контроля над женскими телами. Как будет показано в следующих трех главах, патриархат тесно переплетался с капитализмом и осуществлял свою власть через интенсивную сексуализацию женщин, через распространение случайного секса, через мифы о красоте, через все более ужесточавшиеся нормы женской сексуальной привлекательности¹⁶³ и различное положение мужчин и женщин в романтической и сексуальной сферах. Все вышеперечисленное является элементами скопического капитализма, который характеризуется извлечением прибавочной стоимости из зрелища и визуального отображения тел. Скопический капитализм является ключом к пониманию того, как тесно произошедшие сексуальные изменения были связаны с новыми инструментами культурной власти, задействованными капиталистическими предприятиями.

Новая социальная и сексуальная грамматика

Сексуальное освобождение сопровождалось правовыми изменениями, которые предоставляли более широкие права женщинам и большую независимость и свободу действий их телам¹⁶⁴. Эта правовая и политическая революция была подкреплена, как мы видели выше, революций экономической¹⁶⁵, в ходе которой потребительский рынок проник в самосознание индивидуума и реорганизовал большой сегмент его личности¹⁶⁶. В силу того что сексуальная свобода была по большей части и преимущественно реорганизована в ряде знаковых судебных дел под эгидой негативной свободы — позволяя людям делать то, что они хотят, у себя в спальне, — она стала вектором негативной свободы (позволяющей делать то, что хочется, не причиняя вреда другим). Потребительский рынок (в дальнейшем поддержанный технологиями) и психотерапия смогли проникнуть в пустое пространство, открытое негативной свободой благодаря тому, что Аксель Хоннет называет «рефлексивной свободой»¹⁶⁷. Рефлексивная свобода требует от индивидуумов думать о том, чего они хотят, и заставляет их тщательно исследовать свою волю. Речь идет о самоопределении и самореализации желаний и субъективности. Согласно Хоннету, рефлексивная свобода бывает двух видов: кантовская — рациональная (она спрашивает себя, соответствует ли она рациональным целям и стремится ли к независимости) и гегелевская — романтическая (она спрашивает себя, выражает ли она истинное «я»). С социологической точки зрения романтический характер рефлексивной свободы был активно организован на потребительском рынке и в его технологических аватарах (дающих возможность бесконечно выражать подлинные желания, стремления, импульсы, потребности). Ее рациональный характер был выражен в психотерапии, которая представляет собой огромный институт для организации и тщательного изучения воли, руководствующейся идеалом независимости. Сочетание потребительского рынка и психологии имело силу, подобную той, которую Питер Браун приписывал христианству, по его словам, оно заставило волю одержать победу над космосом»¹⁶⁸. Психология и потребительский рынок заменили «волю» на «(индивидуальное) желание», сделав сексуальное желание основной моделью для других форм желания, сделав саму сексуальность нравственной и предложив методы и практики для освобождения и реализации сексуальных желаний. Сексуальность, которая была одной из главных политических сфер феминисток и гомосексуалистов, стала политически запутанной территорией, областью для искоренения источника патриархата и в то же время поворотной платформой для широкого спектра потребительских практик. Эти различные социальные силы изменили место сексуальности в родстве, браке и в более широких представлениях об индивидуальности.