Эва Гринерс – Мэри Блант. Жена магната. (страница 9)

- Ты видишь во мне холод, Мэри. А я иногда смотрю на тебя и вижу женщину, которая справится с чем угодно. С любым ударом. С любым скандалом. С любым крахом. Я видел, как ты вытаскивала из долгов целую семью, как принимала решения, от которых у иных мужчин дрожали бы руки. И где-то, наверное, я слишком поверил в твою несокрушимость.

Эти слова ударили неожиданно сильно.

- А ты не подумал, что мне тоже иногда хочется не быть несокрушимой?

Он молчал.

- Я не железная, Джон. Я не машина. Я женщина, которая стареет, устает, ревнует к твоей работе, злится на собственную ревность, смотрит на тебя рядом с Фредерикой и думает какую-то унизительную глупость, а потом ненавидит себя за эту мысль. Я живая.

Он шагнул ко мне вплотную.

- Что ты подумала рядом с Фредерикой?

- Ничего достойного.

- Скажи.

- Нет.

- Мэри.

Я подняла на него глаза.

- Я подумала, что вы красиво смотритесь вместе. Доволен? Это было мелко, глупо и недостойно. Она ребёнок почти. Наша девочка. А я просто устала, меня все довели, и ты стоял с ней так спокойно, так уверенно, как когда-то стоял рядом со мной. Вот и всё.

Он долго смотрел на меня.

Потом вдруг тихо рассмеялся - не весело, а как человек, который не знает, что делать с болью и нежностью одновременно.

- Если бы ты знала, как я смотрел на тебя в этот момент.

- Не знаю. Ты давно смотришь так, что ничего нельзя понять.

- Потому что если я позволю себе смотреть на тебя так, как хочу, я не смогу уехать ни на одну встречу.

- Может быть, в этом и смысл.

Он поднял руку и коснулся моей щеки. Очень осторожно, почти спрашивая разрешения. Я могла отстраниться. Более того, разумная часть меня, холодная, обиженная, отлично понимала, что один жест не решает десяти лет молчаливого отдаления. Но тело моё оказалось куда менее благоразумным: я сама повернула лицо к его ладони.

- Я не разлюбил тебя, - сказал он. - Я просто слишком долго доказывал, что достоин тебя, и, кажется, не заметил, как перестал быть рядом.

- А я слишком долго делала вид, что понимаю.

- Ты действительно понимала.

- Да. И именно поэтому теперь так злюсь.

Он наклонился и поцеловал меня.

Сначала почти осторожно, будто после долгой разлуки не был уверен, что имеет право. Но стоило мне ответить, как осторожность исчезла. В его поцелуе вдруг было всё, чего мне не хватало: нетерпение, боль, злость на потерянное время, та самая жадная нежность, которую я помнила по виноградникам Фрэнсиса Грея, по Вене, по первым годам, когда мы ещё не умели расходиться по разным комнатам.

Я вцепилась в его рубашку, и это было так глупо, так молодо, так не похоже на женщину, которая управляла состояниями и разбиралась в контрактах, что мне хотелось одновременно плакать и смеяться.

Он оторвался от моих губ только затем, чтобы прошептать:

- Господи, Мэри...

- Не смей сейчас говорить о контрактах.

- Я собирался сказать, что люблю тебя.

- Тогда можно.

Он снова поцеловал меня, уже без всякой осторожности, и я окончательно перестала думать о том, сколько месяцев прошло, кто виноват, что надо решить завтра, какие письма ждут ответа, и как много сил потребуется, чтобы вернуть то, что мы почти потеряли. Сейчас были только его руки, его дыхание, его губы у моего виска и внезапное, почти болезненное облегчение: он всё ещё здесь. Не где-то среди бирж, верфей и американских переговоров, не в своём холодном мире цифр, а здесь, рядом со мной.

Позже, когда мы всё-таки прошли в спальню я замедлила шаг и Джон, заметив это, остановился.

- Что?

- Ничего.

- Мэри.

Я посмотрела на него и впервые за долгое время не стала прятать свой страх.

- Я боюсь, что утром всё снова станет как прежде.

Он взял мою руку и поднёс к губам.

- Тогда утром ты напомнишь мне сегодняшний разговор.

- А если не поможет?

- Тогда бросишь в меня чем-нибудь тяжёлым. У Шарлотты в каждой комнате найдётся подходящий предмет.

Я улыбнулась, хотя глаза снова защипало.

- Ты ведь понимаешь, что нам придётся многое менять?

- Понимаю.

- Не обещай легко.

- Я не обещаю легко. Я обещаю постараться.

Почему-то именно это прозвучало честнее любых клятв.

Я вошла в спальню первой, а он закрыл за нами дверь. И когда через несколько минут он лёг рядом, притянул меня к себе и я положила голову ему на плечо, мне показалось, что старый дом Шарлотты, со своими котами, розами, скрипучими половицами и невозможной хозяйкой, сделал для нас больше, чем все наши лондонские дома, кабинеты и роскошные спальни.

Он просто оставил нас вдвоём. А иногда этого оказывается достаточно, чтобы люди наконец услышали друг друга.

Глава 6

Утром меня разбудил запах кофе и голос Шарлотты. Вернее, сначала голос Шарлотты.

- Если этот рыжий негодяй сейчас же не слезет с моих коленей, я официально лишу всех вас имущества, блохастые мои!

Судя по последовавшему невозмутимому мяуканью, рыжий негодяй угрозой не впечатлился.

Я открыла глаза и впервые за долгое время несколько секунд просто лежала, не пытаясь вспомнить список дел на день. Сквозь приоткрытое окно тянуло свежестью сада, где-то внизу перекликались птицы, а рядом спокойно спал Джон. Я невольно улыбнулась.

Ещё вчера вечером мне казалось, что между нами выросла целая пропасть. Сейчас она никуда не исчезла окончательно, но по крайней мере мы снова стояли на одном берегу.

Когда мы спустились вниз, Шарлотта уже ожидала нас в саду.

Вернее, командовала садом.

Она восседала в инвалидном кресле с таким видом, будто это был адмиральский мостик флагманского корабля. Загипсованная нога покоилась на специальной подставке, на коленях лежал кот, а вокруг кресла бродили ещё трое его собратьев.

Увидев нас, Шарлотта всплеснула руками.

- Боже мой. Посмотрите на них. Если бы не моя сломанная нога, я бы сейчас, глядя на вас, немедленно закрутила какой-нибудь роман, чтобы у меня так же сияли глаза.

Она окинула нас критическим взглядом.

- Впрочем, нет. Коты надёжнее мужчин, а варенье надёжнее любви.

- Очень романтичное наблюдение, - заметил Джон.