Эва Фиш – Измена. Второй шанс для Варвары (страница 2)

Но я не пошла к охране. Я заметила его машину сразу. Черный «Мерседес», подаренный ему советом директоров в прошлом году за успешный проект. Он стоял на парковке, чуть поодаль от главного входа, в тени высокого тополя. Странно. Почему не на своем обычном месте, рядом с директорским въездом?

Я замедлила шаг. Каблуки моих туфель сначала уверенно цокали по асфальту, а потом стали стучать сбивчиво, нервно. Я видела машину, видела, что двигатель работает — из выхлопной трубы шел едва заметный пар. И видела, что внутри кто-то сидит на пассажирском сиденье. Там, где обычно сижу я, когда он забирает меня после работы.

Я хотела окликнуть его. Улыбнуться. Помахать рукой.

Но моя рука замерла в воздухе, потому что я увидела, как он наклоняется вправо. Сначала я подумала: он что-то ищет в бардачке. Потом я подумала: он поправляет зеркало.

Потом я поняла, что он кого-то целует...

Мир перестал существовать. Сначала исчезли звуки — гул машин на набережной, крики чаек над рекой, шум ветра. Потом исчезли краски — голубое небо, серый асфальт, черная машина Все стало черно-белым. Осталась только картинка, как в старом немом кино: силуэты за стеклом, две головы, склоненные друг к другу. Его голова, которую я гладила по ночам, прижимая к своей груди. И другая голова, маленькая, со светлым хвостиком, который я уже видела на корпоративе.

Маша Это была она.

Она вдруг повернулась и села ему на колени. Господи, да она просто на него залезла. Я видела ее неестественно выгнутую спину, видела, как она откинула голову назад, подставляя шею, как его рука скользит по ее бедру, совсем не так, как обычно гладит по руке меня, уставшую от готовки. Не с той нежностью, не с той заботой. По-другому. Жадно. Властно. Как будто он берет свое, как будто это его законная добыча.

Не знаю сколько я так стояла и смотрела на это. Минуту? Две? Или вечность.

А потом он поднял голову. И посмотрел прямо на меня.

Я видела, как его лицо исказилось. Узнавание, потом шок, потом ужас. Он дернулся, оттолкнул Машу от себя так резко, что она ударилась головой о стекло и вскрикнула. Его глаза — любимые, карие, с золотыми искрами, которые я считала единственными в мире — были полны паники и злости. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба.

Я не слышала его слов. Я видела только, как он дергает ручку двери, как вылетает из машины, как его пиджак задирается, открывая ремень брюк. Тот самый ремень, который я покупала ему на день рождения. Но я уже не хотела его видеть и развернулась собираясь уйти.

— Варя! Варя, стой! Это не то, что ты думаешь! — кричал он, бежа ко мне, спотыкаясь. Голос его доносился до меня будто сквозь толщу воды. Глухо. Отстраненно.

Я не побежала. Ноги не слушались. Я медленно шагала, сжимая в руках контейнер с котлетами. Пластиковый контейнер нагрелся от тепла, и я чувствовала, как горячее донце касается моих пальцев. Он обжигал меня. Почему-то я запомнила именно это: как онемевшие пальцы чувствуют жар сквозь белый пластик.

— Варя, пожалуйста! Ты не понимаешь! — он схватил меня за плечи. Я почувствовала запах его парфюма, смешанный с чем-то чужим, сладким, цветочным. Ее запах. Я вдруг вспомнила утренний разговор о шампуне. Клубничный. Он знает, как пахнет клубничный шампунь, потому что это ее запах.

Тошнота подступила к горлу. Я посмотрела на него. Мой муж. Человек, с которым мы делили одну постель. Человек, который говорил мне, что я его единственная, его муза, его тихая гавань.

Теперь я видела его таким, каким не видела никогда. Солгавшим. Чужим.

— Ты ты говорил, что задерживаешься на работе, — выдавила я. Голос не слушался, он превратился в тоненький, чужой писк. — Ты говорил, что у вас встречи. Ты

Я перевела взгляд на машину. Там, на пассажирском сиденье, сидела Маша. На ее лице было смесь страха и вызова. Она смотрела на меня с вызовом. У нее хватило наглости смотреть на меня с вызовом.

Она поправила платье, которое видимо задралось на бедрах, и неторопливо, с королевским достоинством, вышла из машины. Я увидела ее всю: молодую, стройную. Она выглядела так, будто только что вышла из душа. Растрепанная, розовощекая, счастливая.

— Станислав Николаевич, — сказала она, и ее голос прозвучал с ледяной вежливостью офисного работника, — я вас, наверное, покину. У меня еще отчеты.

Она одарила меня взглядом, в котором читалось: «Ты старая, ты скучная, ты уже не нужна никому, особенно ему». Она шла мимо меня, нарочито виляя бедрами, и я чувствовала, как от нее несет его парфюмом. На ней был его одеколон.

И внутри меня что-то оборвалось. Та самая струна, на которой держалось мое «всё хорошо». Она лопнула с мерзким, звенящим звуком, который, казалось, слышали все вокруг.

— Варя, прости меня, — Стас взял меня за плечи. — Это ничего не значит. Это просто ошибка. Глупая, дурацкая ошибка. Я люблю тебя. Только тебя. Слышишь?

Я посмотрела в его мокрые глаза и вдруг мне показалось, что он говорит правду. Вдруг он действительно любит меня. И одновременно с этим он любит ее. Он любит нас обеих, этот родной, сладкий, привычный мне мужчина. Но мне почему-то внезапно стало все равно.

Я разжала руки. Контейнер с котлетами упал на асфальт и с противным хлюпом раскрылся. Котлеты вывалились и записка «Люблю. Жду» насмешливым мазком краски легла между мной и Стасом.

Я смотрела, как котлеты, приготовленные с такой любовью, лежат на асфальте, и почему-то не чувствовала ничего. Ни боли, ни гнева, ни обиды. Только странную, ледяную пустоту в груди, которая росла и заполняла меня изнутри, вытесняя все тепло.

— Варя, — прошептал Стас, видя, что я не реагирую. Он опустился на колени передо мной. Прямо на асфальт. Высокий, холеный, успешный мужчина стоял передо мной на коленях, и я смотрела на его макушку, которую всегда так нежно целовала. — Прошу тебя. Дай мне шанс все исправить.

— Исправить? — мой голос наконец-то вернулся. Он стал низким и глухим, как у совершенно незнакомого человека. — Ты хочешь исправить то, что я видела своими глазами? Или ты хочешь исправить то, как я себя чувствую?

Он молчал. Он не знал, что ответить. Он просто смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде я видела страх. Он словно боялся потерять не меня. Или он боялся потерять свой уютный дом, свой контейнер с котлетами, свою идеальную жену, которая стирает его рубашки и помнит размер воротничка. Он боялся потерять то, что мы построили, свой комфорт. Но не меня. Не нас.

— Я приехала, чтобы порадовать тебя, — сказала я тихо, глядя, как ветер подхватывает записку и уносит ее в сторону. — Я думала, у нас все хорошо. Я думала, что мой брак — это самое прочное, самое нерушимое что у меня есть.

Я посмотрела на его машину. На стекло, через которое я увидела правду. Этот день показал мне все, что я так старательно прятала от самой себя. Он наглядно показал мне, как я была слепа.

— Варя, пожалуйста — Стас протянул руку к моей ноге, попытался коснуться лодыжки.

Я отшатнулась.

— Не прикасайся ко мне, — выдохнула я. — Никогда больше не прикасайся ко мне.

Я развернулась и пошла прочь. Спиной я чувствовала его взгляд, слышала, как он зовет меня. Я шла все быстрее и быстрее, пока не перешла на бег. Я зачем-то побежала, спотыкаясь о собственные ноги, и только когда я свернула за угол и скрылась из виду, я остановилась.

В глазах защипало. Я прислонилась спиной к холодной стене какого-то здания и сползла по ней вниз, прямо на асфальт, поджав колени к груди.

Я плакала. Плакала так громко и так страшно, что редкие в этом закутке прохожие оглядывались. Я плакала о нем, о себе, о своих глупых, наивных представлениях о семье. О том, что десять минут назад я была идеальной женой. А сейчас я была просто женщиной, у которой украли самое дорогое.

Украли иллюзию счастья.

Глава 3

Я не помню, как добралась до дома. Может, я шла пешком. Может, я взяла такси. Может, вернулась к своей машине. В голове был белый шум — такой же густой и ватный, как тот, что бывает во время снежной бури. Я смотрела на проплывающие за окном вывески, на людей, которые куда-то спешили, на детей с мороженым, и не понимала, как они могут жить своей жизнью, когда я только что умерла.

Ключ повернулся в замке с привычным щелчком. Я вошла в прихожую, и меня встретил запах нашего дома — смесь моего лавандового диффузора, полированного дерева и его одеколона. Этот запах будто ударил мне в лицо, и я согнулась пополам, хватая ртом воздух.

Тошнота подкатила к самому горлу. Я скинула туфли, оставив их криво стоять у порога, и побрела в спальню. Наша спальня. Сердце забилось где-то в районе горла, и я прижала ладонь к груди, пытаясь успокоить его бешеный ритм.

На кровати была разложена его рубашка. Та самая, которую я собиралась погладить после обеда. Я взяла ее в руки и прижала к лицу. Запах. Его запах. Мой кондиционер для белья, мой утюг, моя забота. А теперь в этом запахе мне чудился другой — сладкий, цветочный, клубничный. Я отбросила рубашку в сторону, как будто она обожгла мне пальцы. Открыла шкаф, чтобы убрать ее и застыла.

В шкафу царил идеальный порядок. Его вещи на левой стороне, мои — на правой. Так было всегда. Я аккуратно складывала его носки по цветам, его галстуки — по узорам. Мои платья висели рядом с его пиджаками, как будто мы танцевали вечный вальс. Сейчас эта картинка казалась мне насмешкой.