Ева Арк – Три лилии Бурбонов (страница 9)

Нет никаких сомнений в том, что и Филипп IV и Оливарес искренне желали искоренить все эти злоупотребления. Но королю быстро всё наскучило, потому что он был человеком слабовольным. Супруг Изабеллы продолжал с достоинством играть роль государя, но принимать решения предоставил другим. Недаром его называли «король для церемониала».

Невзирая на отчаянные попытки вести строгую экономию государственных средств, Филипп частенько поддавался своей склонности к праздным удовольствиям. Бои быков, схватки между дикими зверями, конные парады, турниры, маскарады, балы, комедии и банкеты чередовались с религиозными процессиями и церковными церемониями, доставляя молодому королю и королеве одинаковое удовольствие. Каждое воскресенье и четверг, за исключением разгара лета, во дворце проходили театральные представления с приглашёнными актёрами и актрисами, главной покровительницей которых номинально была Изабелла. Представление о вкусах того времени дают названия трёх комедий драматурга Педро Вальдеса, оплаченные королевой по 300 реалов за каждую: «Отвергнутая возлюбленная», «Ревность кобылы» и «Потеря Испании». Общее же количество новых драм, представленных в покоях Изабеллы зимой 1622 – 1623 годов, составило сорок три.

А одно из самых помпезных торжеств в начале правления Филиппа IV было посвящено канонизации трёх популярных испанских святых (Исидора Земледельца, Терезы Авильской и Игнатия Лойолы, основателя ордена Иезуитов). Этот праздник сопровождался боями быков и сожжениями еретиков (аутодафе), особенно привлекавшими толпу.

Кроме того, король возродил при дворе древнюю испанскую забаву: Цветочные игры или поэтические состязания. Не говоря уже о конном параде, данном Филиппом IV и его младшим братом 26 февраля 1623 года.

– Весь двор с нетерпением ждал того дня, когда Его Величество и инфант дон Карлос устроят обещанный праздник, – восторженно писали хронисты. – Он состоялся в Вербное воскресенье, с великолепным маскарадом, отличающимся не только своей красотой, изобретательностью и дорогими одеждами, но также и присутствием высокопоставленных вельмож и дворян, которые принимали в нём участие… Были проложены четыре огороженных дорожки; главная перед дворцом, а другие перед монастырём босоногих кармелиток (Дескальсас Реалес) на Пласа Майор и у ворот Гвадалахары… В тот день были выведены лучшие лошади, которых только могла представить Андалусия… с роскошной сбруей, попонами, приспособлениями и амуницией богаче, чем когда-либо… Когда собралась большая часть знати, цвет Испании, солнце, выражаясь поэтическим языком, позавидовав такому великолепию и величию, собрало тёмные тучи, которые долгое время не переставали лить воду… Но вскоре небо прояснилось, и дождь прекратился; так что все были довольны. Мало-помалу зазвучали трубы, возвещая, что король и инфант сели верхом, и люди в масках сделали то же самое. Затем дон Фернандо Вердуго и стражники расчистили путь, а дон Педро де Толедо повёл кавалькаду к дворцу, где трасса закончилась перед балконом, на котором сидели королева с инфантой Марией и кардинал-архиепископ Толедский инфант Фернандо, в то время как фрейлины занимали остальные балконы королевских апартаментов…

– Если бы я описывал драгоценные камни, золото, богатые платья и выставленное напоказ богатство, эта работа была бы долгой, – заключил очевидец.

Стоимость этого мероприятия составила более 200 000 дукатов.

Таким образом, праздность испортила все хорошие качества короля и сделала его рабом фаворита и своих страстей.

Через десять дней после конного парада произошло событие, которое не только взбудоражило Испанию и всю Европу, но и стало поводом для демонстрации Филиппом IV ещё большего великолепия, затмившего все предыдущие торжества.

Между пятью и шестью часами вечера 7 марта 1623 года, когда начало смеркаться, двое молодых англичан, в пыльной одежде и без сопровождения, въехали верхом на шумные немощёные улицы Мадрида. Спросив дорогу к резиденции английского посла Джона Дигби, графа Бристольского, они направились к «дому семи труб», расположенному на уединённой улочке неподалеку от Калле де Алькала. Когда они прибыли туда, им сказали, что посол занят и его нельзя беспокоить. Старший из посетителей продолжал настаивать и велел передать, что привёз важное письмо от сэра Фрэнсиса Коттингтона, ехавшего из Англии в Испанию, карета которого сломалась по дороге в дне пути отсюда. Наконец, его впустили, и незнакомец в плаще и с растрёпанными волосами, взвалив на плечо небольшой саквояж, составлявший единственный багаж путешественников, ввалился в кабинет посла, в то время как его младший спутник остался в тени стены через дорогу охранять лошадей.

Лорд Бристоль уже в течение двенадцати лет был занят трудными переговорами с испанцами о браке инфанты Марии Анны с Карлом, принцем Уэльским, старшим сыном короля Англии. Якову I очень нужны были наличные деньги в виде приданого инфанты и гарантии того, что император, кузен Филиппа IV, вернёт захваченный Пфальц его зятю, курфюрсту Фридриху.

Вот как нелестно характеризует английского короля писатель Мартин Хьюм:

– Яков I был хитрым дураком, которого переигрывали в дипломатии, он же льстил себя мыслью, что всех победит в двуличии. Он так часто называл себя то католиком, то протестантом, что ему просто перестали верить…

Когда Филиппу III и Лерме было необходимо отвлечь Англию от коалиции с Францией, они притворялись, что прислушиваются к заигрываниям английского короля, которые ранее отвергали с презрением. При этом они не теряли надежды на возвращение Англии в лоно Церкви. В свой черёд, Гондомар, испанский посол в Лондоне, вёл двойную игру, в течение многих лет поддерживая уверенность как в своём собственном правительство, так и в короле Якове, что другая сторона, в конечном счёте, пойдёт на уступки. Вдобавок, чтобы удержать английского монарха от окончательного разрыва с Испанией, интрига в течение последних лет была перенесена в Рим, где шли бесконечные обсуждения: должен ли папа давать разрешение на брак католички с протестантом.

Однако каковы бы ни были истинные намерения министров его покойного отца, Филипп IV, как и Оливарес, с его честолюбивыми претензиями на гегемонию Испании в Европе, не собирался выдавать сестру замуж за принца Уэльского. В то время как Лондоне думали, что дипломатическая осторожность Бристоля препятствует урегулированию этого дела.

По предложению испанского посла тридцатилетний герцог Бекингем, фаворит и главный министр короля Якова, отправил своего секретаря Эндимиона Портера, бывшего пажа Оливареса, в Мадрид с секретным приказом пообещать значительные уступки испанцам и намекнуть, что принц Уэльский сам может приехать за своей невестой. Портер, который не был дипломатом, встретился с Оливаресом в начале ноября 1622 года и прямо попросил заверений в том, что в обмен на обещанные уступки Испания немедленно даст согласие на брак и заставит императора вернуть Пфальц курфюрсту. На что Оливарес, надменно усмехнувшись, ответил:

– Я не понимаю, что Вы имеете в виду.

Узнав об этом, лорд Бристоль совсем пал духом. Ему не было известно, что Портер отвёз обратно в Лондон личное послание от Гондомара, вернувшегося в Испанию, Бекингему, в котором говорилось, что принцу Уэльскому необходимо самому приехать в Мадрид инкогнито и принудить дипломата действовать быстрее в ситуации, когда честь Англии поставлена под угрозу. Но если романтичный Карл почти сразу согласился на поездку в Испанию, то король Яков, по словам Хьюма, «плакал и пускал слюни, как испуганный младенец, когда «Малыш» (его сын) и «Стини» (его фаворит) вырвали у него… разрешение предпринять столь безрассудную авантюру».

Итак, «милые мальчики и отважные рыцари, достойные быть увековеченными в новых романах» (по выражению Якова I) отправились в путь в сопровождении лорда Коттингтона, секретаря принца, и Портера, хотя первый, который хорошо знал испанцев, был категорически против этого путешествия.

Через две недели, продвигаясь в среднем со скоростью шестьдесят миль в день через Францию и по ухабистым тропам Испании, маленький отряд уже был в дне пути от Мадрида. Вне себя от нетерпения, Карл пришпорил свою лощадь и, бросив свою свиту, вместе с Бекингемом поскакал вперёд.

Когда человек с саквояжем, назвавшийся Томасом Смитом, сбросил плащ и шляпу, Бристоль с удивлением узнал в нём красивого и наглого Джорджа Вильерса, герцога Бекингема. Однако, услышав, что принц Уэльский под именем Джона Смита ожидает на другой стороне тёмной улицы, посол пришёл в ужас. Присутствие наследника английского престола не могло быть скрыто в течение многих часов от сплетников Мадрида, поскольку курьеры из Парижа, где его узнали, следовали за ним по пятам. По мнению лорда, безоговорочно отдать такого человека, как принц Карл, в руки испанцев, которые, могли бы потребовать любые условия в качестве платы за его безопасное возвращение, было чистейшим безумием.

О подробностях визита Карла и Бекингема мы узнаём от английского писателя того времени Джеймса Хауэлла, который находился в Мадриде по делам, касающимся корабельных грузов:

– Милорд Бристоль в некотором изумлении отвёл его (то есть принца) в свои покои, где он немедленно потребовал перо и чернила и той же ночью отправил почту в Англию, чтобы сообщить Его Величеству, что менее чем за шестнадцать дней он благополучно прибыл ко двору Испании.