Ева Арк – Три лилии Бурбонов (страница 10)

После серьёзного обсуждения в кабинете посла было решено немедленно послать за Гондомаром, у которого, как хорошо знал Бекингем, прибытие принца Уэльского не вызовет удивления. Было уже больше девяти часов вечера, когда тот вошёл в «дом с семью трубами», полный ликования по поводу успеха своей хитрой дипломатии, и вскоре после того уже оказался во дворце у дверей комнаты Оливареса, горя желанием первым сообщить фавориту о великом событии. Граф-герцог как раз ужинал, когда обычно сдержанный Гондомар, буквально, ворвался в его покои. Подняв глаза, Оливарес с удивлением произнёс:

– А, граф! Что привело Вас сюда в такой час? Вы выглядите таким весёлым, как будто у Вас в Мадриде сам король Англии.

– Если у нас нет короля, – усмехнулся Гондомар, – то у нас есть то, что ему не уступает, – принц Уэльский.

Тем не менее, фаворит был далёк от того, чтобы разделить восторг бывшего посла. Для него это известие означало беспокойство, опасность и затраты, ибо принца нужно было не только развлекать, но и каким-то образом избавиться от него, не женив на инфанте, и, по возможности, обойтись без войны с Англией. Граф-герцог поспешил с новостью в покои короля, и Филипп IV был ошеломлён не меньше своего первого министра, поскольку, несмотря на свой юный возраст, он полностью осознавал серьёзность ситуации. Тем не менее, в него уже успели вселить уверенность в том, что он является орудием Неба, предназначенным для восстановления главенства Испании над объединённым христианским миром. Когда Оливарес изложил ему все трудности, связанные с неожиданным появлением Карла Стюарта, Филипп IV встал и, приблизившись к тому месту, где в изголовье его кровати висело распятие, поцеловал ноги Христа со следующими словами:

– О, Господи! Я клянусь Тебе распятым человеком и Богом, которому я поклоняюсь в Тебе, и на чьих стопах я скрепляю это обещание своими устами, что даже появление этого принца будет бессильно заставить меня уступить хотя бы в одном пункте в вопросе католической религии, не соответствующим тому, что Твой Викарий римский понтифик сможет одобрить, но даже если я потеряю все царства, которыми владею, по Твоей милости я не уступлю ни на йоту.

Затем, повернувшись к Оливаресу (который позже говорил, что это была одна из двух клятв, которые, насколько он знал, давал король), Филипп сказал ему, что они, тем не менее, должны выполнить обязанности гостеприимства и достойно принять Карла. Большую часть той ночи министр усердно трудился, разрабатывая не только план развлечений для принца, но и того, как избежать, не нанеся ему смертельного оскорбления, брака, которого он добивался. На следующий день в восемь часов утра в комнате графа-герцога во дворце состоялось совещание высших советников с Гондомаром и духовником короля по поводу визита наследника Якова I. В результате было решено, во-первых, «вознести публичные молитвы Богу в благодарность за это событие, и молиться о Его руководстве», а, во-вторых, поручить Гондомару разузнать у Бекингема и Коттингтона (который должен был прибыть в тот же день), насколько далеко можно зайти, «чтобы этот визит стал самым великим и знаменательным служением Церкви». Ещё нужно было уладить дюжину запутанных вопросов этикета, и Гондомар был занят весь день, носясь взад и вперёд между дворцом и «домом с семью трубами», но, в конце концов, было решено устроить так, чтобы Оливарес как бы случайно встретился с Бекингемом.

Мадрид уже был взбудоражен известием о том, что какая-то важная персона, по некоторым слухам, сам король Англии, прибыла инкогнито. Поэтому когда поздно вечером в субботу на улице появилась огромная позолоченная карета Оливареса с кожаными занавесками, шестью пёстро разукрашенными мулами и толпой ливрейных слуг и пажей вокруг неё, зеваки бросились следом.

Ещё раньше Гондомар, срочно избранный членом Государственного совета во время утреннего заседания, в своей обычной шутливой манере предупредил обо всём принца Уэльского. Поэтому, прогуливаясь по аллеям садов на берегах Мансанареса, зеваки уже знали об этой встрече. Когда экипажи Оливареса и Бекингема поравнялись, фаворит Филиппа IV вышел из кареты и приветствовал блестящего и беспринципного Джорджа Вильерса высокопарными комплиментами, столь же фальшивыми, сколь и напыщенными. После многочисленных выражений восторга с обеих сторон граф-герцог сел в карету вместе с Бекингемом, Бристолем и Коттингтоном, и в течение часа они ехали, тихо беседуя. По возвращении они вошли в дворцовые ворота, и Оливарес тайно провёл Бекингема в кабинет короля, где снова были повторены все комплименты.

Нет никаких сомнений в том, что все испанцы, начиная с короля, были польщены этим внезапным визитом, который, как они считали, был явным доказательством мощи и превосходства Испании, раз наследник Англии приехал ухаживать за инфантой с таким большим риском для себя.

Итак, когда Филипп IV благосклонно принял Бекингема, и последний вернулся в «дом с семью трубами», Оливарес отправился вместе с ним, дабы лично поприветствовать принца от имени короля. Хауэлл утверждает, что граф-герцог «опустился на колени и поцеловал его (то есть принца) руки… и сообщил, что Его католическое Величество безмерно рад его приезду, и другие высокие комплименты, которые господин Портер перевёл». Во время беседы Карл выразил горячее желание увидеть свою «возлюбленную» инфанту.

– В качестве жениха, – быстро добавил Бекингем.

Было решено, что на следующий день, в воскресенье, 9 марта, кареты королевской семьи проедут по Прадо, причём отличием инфанты станет голубая лента, повязанная вокруг её запястья, и что принц инкогнито в карете Бристоля встретится с этим кортежем как бы случайно. В четыре часа пополудни карета посла с Карлом, Бекингемом, Астоном (ещё одним послом), Гондомаром и Бристолем остановилась на узкой улочке Пуэрта-де-Гвадалахара на Калле Майор, ожидая прибытия королевской семьи. Причём всё пространство вокруг снова было запружено мадридцами, обожавшими подобные зрелища.

– Вскоре мимо прогрохотала длинная вереница карет, – читаем у Мартина Хьюма, – сопровождавших короля, и, наконец, показался юный Филипп со своей хорошенькой темноглазой женой, двумя младшими братьями, Карлосом и Фернандо, бывшими почти точными копиями его самого с их прямыми песочного цвета волосами, длинными белыми лицами, толстыми красными губами, массивными нижними челюстями и большими светлыми глазами.

На переднем сиденье королевской кареты сидела инфанта Мария. Она была, по словам Хауэлла, похожа на своих братьев:

– …очень миловидная дама, скорее фламандского сложения, чем испанского, светловолосая, с чистейшей смесью розового и белого в лице. Она полная и с пухлыми губами, что считалось скорее красивым, чем недостатком.

Когда королевская карета проезжала мимо кареты принца, Филипп IV, который, согласно этикету, не должен был замечать Карла, кивнул лорду Бристолю, как и его братья. При этом было замечено, что инфанта сначала покраснела, а затем побледнела, когда взгляд Карла остановился на ней. Бедная девушка действительно не на шутку встревожилась. Будучи настолько же набожной, как и невежественной, она свято верила своему духовнику, утверждавшему, что спать с еретиком и рожать ему детей – это хуже, чем попасть в ад. Ещё утром она отправила к Оливаресу свою доверенную даму Маргариту де Тавара со страстным требованием прекратить переговоры по поводу её брака с принцем Уэльским. В противном случае Мария угрожала, что найдёт убежище в монастыре босоногих кармелиток и примет там постриг, как только узнает о подписании её брачного контракта.

В то же время, двадцатидвухлетний Карл, похоже, был сражён бело-розовыми прелестями шестнадцатилетней инфанты. Принц и Бекингем в письме своему «дорогому папе и сплетнику» (Якову нравилось такое обращение) назвали эту первую встречу «частным обязательством, которое ни для кого не являлось тайной, потому что там были папский нунций, посол императора, французы, и все улицы были заполнены охраной и другими людьми. Перед каретой короля ехали лучшие представители знати, за ними следовали придворные дамы. Мы сидели в закрытой карете, поэтому ничья честь не пострадала… хотя нас видел весь свет».

Затем кортежи разными дорогами направились к Прадо, где, прогуливаясь взад и вперёд, принц несколько раз имел возможность взглянуть на инфанту. Вскоре приехал Оливарес и сел в карету Карла, рассыпаясь в комплиментах по дороге в английское посольство.

Карл, как и герцог Бекингем, действительно был ослеплён и обманут, поскольку теперь он окончательно уверился, что брак с инфантой у него в кармане. Увы! Они не знали Оливареса и испанцев так хорошо, как Бристоль.

– Если мы можем судить по внешним проявлениям, – писали Карл и Стини королю Якову, – или по общим речам, у нас есть основания осуждать Ваших послов скорее за то, что они пишут слишком скупо, чем слишком много. Поэтому мы считаем, что граф де Оливарес настолько рад нашему приезду и настолько вежлив, что мы должны сделать не что иное, как умолять Ваше Величество написать ему самое доброе письмо с благодарностью и признательностью, на какие Вы только способны. Не далее как сегодня утром он сказал нам, что, если папа римский не даст разрешение на брак, они отдадут инфанту Вашему ребёнку в качестве девки…