Это Мори – Многоцветье (страница 5)
Эй, это же мой обычный голос!
Недоумевая, я решил добавить еще пару слов, чтобы посмотреть на реакцию окружающих.
– Да, вашими молитвами я наконец поправился!
Шум в классе стал громче.
Похоже, бодрый и радостный Макото представлял собой чересчур странное зрелище. В тот день все одноклассники пялились на меня, как на беременного инопланетянина. Но все они держали дистанцию, только подозрительно оглядывали меня.
Конечно, они удивлялись изменениям, которые произошли с Макото, но никому и в голову не пришло, что в его теле теперь другая душа. Поэтому мне было все равно – пусть удивляются или подозревают что угодно, а я буду делать ровно то, что хочу. Какими бы странными ни казались окружающим мои поступки, я выглядел как Макото Кобаяси – и этого достаточно, чтобы быть Макото Кобаяси.
Таков был мой план. Однако в школе все-таки нашелся кое-кто проницательный.
Это случилось во время обеденного перерыва, после того как я, немного вздремнув под деревом в саду, возвращался в класс.
За спиной послышались шаги. Оглянувшись, я увидел крохотного росточка девочку с короткими волосами. Прищурившись, она смотрела на меня снизу вверх. Если уж невысокому Макото она казалась маленькой, то и в самом деле это была малявка.
– Семинар, да? – полюбопытствовала малявка, вытаращив на меня поблескивающие глазки. – На семинар ходил? Вижу, с тобой что-то не так!
– Чего?
– Не пытайся отвертеться. Ты знаешь, о чем я. Ты какой-то не такой сегодня, Кобаяси. Ты совсем не тот Кобаяси, которого я знаю.
– Да чего тебе? – спросил я, отступая.
– Точно. – На лице малявки появилось триумфальное выражение, будто она меня поймала. – Так и есть. Я вчера его видела. Объявление о семинаре. Ты платишь им кучу денег, и они промывают тебе мозги. И ты перерождаешься заново. Вот и ты, Кобаяси. Ты не ходил в школу потому, что был на семинаре. И теперь ты переродился: весь из себя открытый, радостный, светлый. Ты совсем не похож на того Кобаяси!
– Уж извини. – Мое настроение испортилось. – Не ходил я ни на какие семинары!
– А что тогда? Что-то еще?
– Ничего.
– Ты врешь. Я тебе не верю.
– Не верь сколько угодно.
Откуда взялась эта девчонка? С чего это я вдруг открытый, позитивный и светлый? Сомнения не иссякали, но я оставил малявку в покое и пошел дальше. С такими, как она, лучше лишний раз не связываться.
– Я тебе совсем не верю! – закричала малявка прямо перед тем, как я собирался свернуть за угол. – Я все знаю! С тобой что-то точно случилось! Можешь обманывать других, но меня-то не обманешь!
Непонятная малявка. Но такая проницательная!
Она меня не на шутку встревожила, и я сразу же помчался в мужской туалет, где воззвал к Пурапуре.
– Кто это?
– Ты о ком?
Пурапура предстал передо мной во плоти и сразу же принялся перелистывать свое пособие. Однако выглядел он неуверенно, да и книгу листал как-то нетерпеливо. Наконец он захлопнул пособие.
– Ее тут нет.
– И что это значит?
– Если ее нет, значит, ее не существует в воспоминаниях Макото.
– То есть, – сказал я, – он ее не замечал?
– Ну, – кивнул Пурапура, – в общем-то да.
Я хмыкнул. Глядя на бесполезное пособие, я испытывала сложные чувства. Удивительная малявка, которую в упор не замечал Макото Кобаяси… И при всем при том она единственная, кажется, учуяла, что вместо Макото в его теле теперь нахожусь я…
Первый день в школе тянулся бесконечно долго. В классе я оставался мишенью всеобщего внимания, в коридоре меня преследовала малявка, и к концу классного часа я страшно устал. Однако после уроков мне хотелось навестить одно место, которое обычно посещал Макото.
Кружок рисования.
Утром я впервые с удивлением узнал от Пурапуры, что Макото с энтузиазмом посещал этот кружок. Похоже, у него не было иных успехов, кроме успехов в рисовании. В школу он ходил только ради кружка и счастливых часов за мольбертом.
Макото продолжал появляться в кружке и во втором триместре, даже несмотря на то, что обычно в кружках ученикам разрешалось заниматься только до первого триместра девятого класса – дальше начиналась интенсивная подготовка к экзаменам. Другие тоже нарушали это правило, и учителя-консультанты не просто смотрели на это сквозь пальцы, но и поощряли страсть Макото и его одноклассников.
Впрочем, Макото обожал не одно только рисование.
После уроков я поднялся в кабинет на третьем этаже нового школьного здания и стал искать работу Макото на полках в конце класса. Я выудил оттуда холст, на котором Макото уже начал писать маслом, разложил все необходимое и водрузил холст на мольберт.
Нет, я не только притворялся Макото – мне и на самом деле захотелось порисовать.
Я уселся на раскладной стул и минут десять смотрел на картину Макото. Наконец я смешал краски на деревянной палитре и приступил к делу. Сначала я пытался подражать манере Макото, о которой я мог судить по начатой картине, но постепенно кисть моя двигалась все легче и быстрее, и я с головой окунулся в мир живописи.
Закатное солнце кирпичного цвета озаряло кабинет.
Таинственный и приятный запах масляных красок.
Среди полного умиротворения я как-то сам собой понял чувства Макото. Кроме него в кабинете было еще человек десять, но все они воодушевленно трудились над своими работами. Никто не смотрел на меня, как в девятом «А» классе. А короткие разговоры и смех, напротив, помогали разрядить атмосферу.
Только здесь Макото мог передохнуть.
И только здесь он мог расслабиться.
Стоило мне обрести уверенность перед холстом, как вдруг что-то словно стеснило грудь.
– Давно не виделись, Макото!
Из-за спины послышался голос, сладкий и сочный, будто фрукт.
Еще не обернувшись, я уже знал, чей он.
Голос Хироки Кувабары. Я пришел, чтобы увидеть ее.
Какая она? Я робко оглянулся и увидел чуть пухленькую девушку с темно-русыми волосами, которая разглядывала картину.
– Где ты был, Макото? Так давно тебя не видела! Ужасно волновалась, что твоя картина так и останется незаконченной. А ведь она так мне нравилась! Только ради нее сюда и прихожу! Ладно, шучу-шучу.
Впрочем, я уже знал от Пурапуры, что это неправда. Хирока Кувабара не посещала кружки. Зато ее лучшая подруга ходила в кружок рисования, и порой Хирока заглядывала к ней. В такие дни Макото, затаив дыхание, ждал, когда Хирока обратится к нему.
– Макото, я так рада, что тебе лучше! Я так хотела, чтобы ты ее дорисовал! Твои картиночки, Макото, в последнее время такие мрачные! А эта – очень, очень яркая, и я так жду ее!
Эта Хирока, которая щебетала, наклонившись вперед и чуть ли не прижавшись ко мне щекой, разительно отличалась от той, что я себе представлял. Я-то думал, что она окажется взрослой и развитой не по годам, но в реальности она вела себя как маленькая девочка. И все же Хирока была по-своему очень привлекательной. Каждый раз, когда ее длинные волосы задевали мою щеку, мне казалось, что сердце мое вот-вот разорвется на части. Может, так реагировало на нее тело Макото.
– Ты больше так не делай, Макото! Обещаешь Хироке, да? Ты ведь закончишь картиночку, которая мне так нравится, правда-правда? Этой лошадке будет очень жалко, если ты ее не закончишь…
Хирока училась на класс младше, но обращалась к Макото не «сэмпай», как принято говорить старшим, а по имени. Сердце Макото трепетало от такого нахальства.
– Как же хорошо ты нарисовал эту лошадку, Макото! Пусть пока это только набросок, но она уже как живая! Она летает в небе, да? Как краси-и-иво!
Хирока была не то чтобы красивой, но необычайно привлекательной. От ее мягкой, молочного цвета кожи я терял голову. Наверное, я просто никак не мог избавиться от мысли о ней в лав-отеле, но стоило мне представить, что я дотрагиваюсь до этих полных губ, как ниже пояса тело отказывалось мне повиноваться. То есть не мое тело, а тело Макото…
– А голубенький фон такой красивый! Такого голубенького Хирока не видела еще! Как небо – просторное, широкое, прозрачное… Я не видела такого неба, но оно мне так нравится!
Кажется, главным достоинством Хироки Кувабары была способность вести разговор, совершенно не заботясь о том, поддерживает ли его собеседник. Для Макото, который не мог связать и двух слов, это было настоящим облегчением.
Однако я не мог во всем молча соглашаться с Хирокой.
Весь холст был покрыт голубой краской. Правда, в верхнем правом углу виднелись очертания лошади, но она была только намечена и сильного впечатления не производила. Поэтому сейчас главную роль на картине играл голубой цвет. Хирока думала, что это небо, но я, скорее, сказал бы…
Вдруг из-за спины донеслось:
– А мне кажется, что это море!