Это Мори – Многоцветье (страница 26)

Небо озарилось вспышкой. Порыв ветра пронесся по кабинету рисования, и гипсовые модели закачались. Но Сёко больше не кричала. Она твердо стояла на ногах и продолжала рассказывать:

– Я так была рада, что в девятом классе стала учиться вместе с Кобаяси. Правда, может, я его слишком идеализировала. Я часто напридумываю себе что-то. Но все равно Кобаяси особенный. У него собственный, не похожий ни на что мир. И для меня, которая еле может удержаться здесь, его холсты были окнами в тот мир. Но однажды Кобаяси…

– Пришел в школу после долгого отсутствия и совершенно изменился, – неловко проговорил я, и Сёко горько улыбнулась.

– Я очень удивилась. Тебя долго не было в школе, а когда ты вернулся, то вдруг стал частью этого мира. Тот мир внутри тебя, Кобаяси, совсем исчез, и ты стал совсем обычным, как остальные мальчишки. Я расстроилась, потом пришла в ужас, и мне стало по-настоящему одиноко.

– Извини…

Я теперь раскаивался за те гадости, которые ей наговорил. Сёко вовсе не представляла себе идеального Макото. Для нее он был проводником, который помогал сделать эту невыносимую реальность чуть-чуть легче.

И мне вдруг стало стыдно оттого, что я обращал внимание только на боль Макото и совершенно забыл, что другим тоже может быть больно.

Ведь не только Макото.

Не только Сёко.

Не только Хирока.

Каждому в этом ужасном мире по-своему больно.

Я приуныл.

– Но это уже не важно. – В голосе Сёко вдруг послышалась неожиданная радость. – Ведь я поняла. Я думала о том, что ты мне сказал тогда, и теперь поняла.

– Что ты поняла?

– Ты не изменился, Кобаяси. Ты просто всегда таким и был, и вот вернулся к себе старому.

– Старому?

– Угу. Ты, Кобаяси, был мальчиком из этого мира. Простым, таким, как все. Но потом и я, и другие заперли тебя в том особом мире… Может, и тебе самому было там проще. А потом что-то случилось, и ты вернулся в этот мир. Ты снова стал таким же, как и был.

Она вдруг вскинула голову и торжественно добавила:

– Поздравляю, Макото Кобаяси.

И тут…

И тут меня охватило странное чувство, будто я долгое время неправильно застегивал пуговицы и, наконец, это заметил. Что-то во мне всколыхнулось. В словах Сёко таилось что-то очень важное.

– Прежний Кобаяси, как по мне, был хорош, но и новый тоже неплох. У тебя теперь острый язык, и ты стал злее, но зато сейчас с тобой проще разговаривать, и ты будто ожил, – сказала Сёко и посмотрела в потолок. – И к тому же я теперь знаю: ты, Кобаяси, хоть и изменился, но внутри остался совершенно таким же. Я хотела, чтобы ты был старым, удобным Кобаяси, но на самом деле я знаю, что тот Кобаяси и этот – они не отличаются, они совершенно одинаковые.

– Как ты узнала? – Мое сердце вдруг забилось быстрее. – Как ты это поняла?

– По твоей картине.

– Картине?

– Да, твоя картина. Как ты используешь цвет. Как ты наносишь мазки кистью, как ты смотришь на холст. Ты делаешь это, как Макото Кобаяси, – сказала Сёко.

И в этот миг…

Все вокруг заблестело.

Я медленно поднял голову и оглядел всю комнату свежим взглядом.

Стены цвета яичной скорлупы, теплого даже зимой. Бежевые полки в задней стороне класса. Шторы цвета индиго. Темно-зеленая доска впереди. Мольберты серебристого цвета. Белоснежные гипсовые модели. Каштановый берет, оставленный кем-то на голове одной из них. Заляпанный разноцветными пятнами краски пол. Белый блеск флуоресцентных ламп под запыленными кожухами. Темные волосы Сёко, которые отражали этот блеск. Везде были подсказки – да, везде было полно подсказок.

Не в силах поверить, я снова посмотрел на Сёко.

На ее щеках были следы сажи от угля, которым она делала наброски. Я вытянул руку и аккуратно стер их. Она тут же вздрогнула и съежилась. Мне так захотелось обнять ее, но я сдержался.

Малявка, которую не замечал Макото Кобаяси.

Эта малявка его и спасла…

– Постой, – сказал я, схватив ее за плечо. – Я скоро вернусь, только погоди.

– Ты куда?

– Неважно, только подожди. Я провожу тебя.

– Ладно…

– Да, да, только жди.

Кажется, Сёко что-то заподозрила, но я уже выбежал из кабинета рисования и помчался вперед. Я взбежал по мрачной лестнице в поиске совершенно пустынного места. Возбуждение переполняло меня, и только когда я открыл дверь с лестничной площадки на крышу, понял, что дождь уже ослабел. Гром и молнии прекратились.

А вспышки мерцали в моей голове.

15

Тончайшие шелковистые струи дождя беззвучно ложились на бетонную крышу. Тучи надо мной еще оставались тяжелыми, уже темнело. Спортплощадка внизу была окутана черным как смоль мраком.

Содрогаясь от холодного дождя, замерев между тьмой и мраком, я ждал его. Он должен был прийти. Он, с белым кружевным зонтиком в рюшах и ехидной ухмылкой на лице.

Наконец, со спины послышались шаги, и, оглянувшись, я увидел его. Пурапуру. С белым кружевным зонтиком в рюшах и неизменной ухмылкой на лице.

– Сколько раз я говорил, – встретив мой взгляд, сказал Пурапура и поднял зонтик повыше, – мы их сами не выбираем!

– Я понял, – сказал я с улыбкой. – Я понял, в чем была моя ошибка.

Пурапура кивнул.

Мы смотрели друг на друга сквозь пелену дождя.

И пока я глядел в его лазурные глаза, сердце мое постепенно успокоилось, и волнение улеглось.

И я решительно начал…

– Я совершил убийство.

Пурапура не изменился в лице.

– Я убил человека.

Он молчал.

– Я убил себя.

Тишина.

– Я хотел покончить с собой.

Прикусив губу, я закончил:

– Я – душа Макото Кобаяси, который покончил с собой.

И Пурапура вдруг швырнул зонтик высоко в небо и воскликнул:

– Бинго!

16

В этот миг пространство между небом и землей вмиг озарилось светом, таким ярким, что я зажмурился. Мое тело будто завертелось в водовороте, но я оставался спокойным и вспоминал.

Себя до самоубийства.