Это Мори – Многоцветье (страница 16)

Может, ты поймешь меня. Ведь это история моих вызовов – и в то же время история моих неудач. За что бы я ни бралась, все выходило неуклюже, я чувствовала себя хуже других и вскоре бросала, чтобы взяться за новое занятие. И это повторялось снова и снова.

Твой отец радовался и повторял, что благодаря многочисленным курсам я словно ожила, но на самом деле я впала в отчаяние. Я гнала от себя мысль, что состарюсь, так ничего и не добившись, и все искала и искала, надеясь, что вот в этот раз будет что-то подходящее или в этот, а, может, в этот…

Но шли месяцы и годы, а я так ничего и не находила.

В позапрошлом году Аидзава, с которой мы вместе ходили на курсы гавайских танцев, предложила пойти вместе с ней на фламенко. Мне уже исполнилось тридцать девять. Целых семь лет я искала себя изо всех сил, боролась и уже готова была сдаться. Я устала. Я уже была готова к тому, что так и останусь до самой смерти обычной домохозяйкой.

Мне было так трудно смириться с этой мыслью, что я даже страдала от бессонницы. Но затем я впервые сходила на фламенко – без надежд и ожиданий, просто ради удовольствия.

И мне понравилось. Я впервые смогла чему-то так легко и просто научиться. Когда я двигалась под ритм музыки, то с легкостью избавлялась от горечи этих семи лет. Я потеряла веру в себя, а фламенко придало мне энергии, воодушевления и помогло найти силы жить. Оно дало мне понять, что, даже когда я сижу дома во мраке, снаружи светит жаркое солнце.

Ты, Макото, с твоей развитой интуицией уже заметил, что фламенко еще и связано с инструктором.

И я не хочу оправдываться.

Мой путь к фламенко и мои отношения с инструктором – совершенно разные вещи. Как твоя мать, я не могу рассказывать тебе о последнем, но я до конца своих дней буду ощущать вину за то, что я тебя ранила. Как бы то ни было, я не должна была так поступать и доводить до этого.

Я знаю, что это непростительно, но я искренне прошу у тебя прощения. И еще мне очень жаль, что все эти семь лет, важное время твоего взросления, я была так занята собой, что совершенно не замечала твои проблемы – проблемы, с которыми сталкивается любой мальчик…

Сейчас, пока я вспоминала все те курсы, на которые ходила, я всей душой ощутила, что мне надо было больше заниматься домом.

В то же время мне очень хочется, чтобы ты знал, как это печально – родиться совершенно обычной. И как это прекрасно – родиться одаренным. Может быть, во мне говорит слепая материнская любовь, но мне так хочется, чтобы и ты начал осознавать свою уникальность. И я говорю не только о твоем таланте художника, но и о богатстве твоего внутреннего мира, о твоей крайней чувствительности.

Ведь все эти четырнадцать лет я гордилась тобой.

После твоей попытки самоубийства я сразу же прекратила отношения с инструктором и перестала ходить на фламенко. Теперь я буду искать способ просто жить рядом с тобой как твоя мать, как обычная домохозяйка.

Ты можешь отвернуться, сказать, что уже поздно. Может, ты скомкаешь это письмо и бросишь его в мусорную корзину. Я готова это принять и все-таки надеюсь, что когда-нибудь ты откроешь мне свои чувства – свою печаль, злость, ненависть, все что угодно, – как той девочке.

Я всегда буду ждать тебя.

И напоследок. Макото, я не менее сильно люблю в тебе и простое, и обычное.

Мама».

Да, письмо было длинное.

И все-таки, несмотря на длину, важную часть об инструкторе по фламенко она утаила, так что нельзя было сказать, что признание получилось совсем уж честным. Мне даже казалось, что мать просто отделывается какими-то отговорками, а на самом деле она толком и не осознала, что наделала.

«Ну что, Макото, ты доволен?» – спросил я, склонив голову к груди, но тело Макото не ответило. Уже поздно. Куда позднее, чем думала мать. Необратимо.

От досады я прикусил губу Макото.

Из тонкой прокушенной кожи выступила кровь.

Руки Макото не могли выкинуть письмо в мусорку, и я засунул его подальше в ящик стола.

Я не мог сдержать раздражения.

Через два часа, когда мать пришла за подносом, я сразу же выпалил:

– И это все? – Да уж, внезапные реплики мне не давались. – То есть ты хочешь сказать, что ты искала и искала что-то необычное, а в конце концов не нашла ничего, кроме банальной измены мужу?

Мать прикрыла глаза, помолчала и наконец произнесла:

– С этим уже покончено. Теперь я хочу снова найти, каково это – быть матерью.

– Мать. Банальнее некуда.

– Но ведь из банальных вещей и вырастают неординарные радости и горести. Благодаря тебе я смогла это испытать и понять. Я была так рада, когда ты пришел в себя в больнице, сынок. Я не знала, как и благодарить врачей и медсестер. И я рада, что твой папа поддержал меня, когда я чуть не сошла с ума от горя.

Мать хотела еще что-то сказать сквозь слезы, но я перебил ее:

– Этот черствый эгоист?

– Эгоист?

– Не притворяйся. Ты пустилась в эти интрижки потому, что тебя достала его корысть? Он же лицемер, только снаружи притворяется хорошим, а внутри гнилой. Он так тебе надоел, что ты решила закрутить роман с этим латиносом?

– Погоди, о чем ты? – Мать будто ничего не понимала. – Твой отец не эгоист и не лицемер. Он хороший. Причем настолько, что иногда меня это даже раздражает.

Но я уже не мог воспринимать ее слова всерьез, пусть даже она и решилась со мной спорить.

– Хватит. Вот и вся цена твоему честному признанию. – Я кивком указал на дверь. – Уходи.

– Погоди, Макото. Ты не прав. Может, вы с ним поговорите…

– У меня голова разболелась.

– Но…

– От твоей болтовни у меня температура поднялась.

Но мать все не уходила, словно привидение, которое никак не могло покинуть этот бренный мир. И только когда я повернулся к ней спиной и с головой завернулся в одеяло, я, наконец, услышал, как удаляются ее шаги, пока они совсем не затихли.

Конец длинного, длинного дня…

Как же я устал от этого мира.

9

Со следующего понедельника я снова пошел в школу.

Простуда уже прошла, но на лице еще остались синяки, а из-за того, что мои новые модные кроссовки украли, пришлось надеть старые кроссовки Макото. Настроение мое было хуже некуда, примерно как два месяца назад, когда Пурапура впервые проводил меня в школу.

Однако на этот раз, к моему удивлению, одноклассники отреагировали на мое возвращение немного иначе. В отличие от того первого дня в школе, когда ко мне никто не подходил, теперь я услышал несколько «Давно не виделись!» и «Уже поправился?». Хотя некоторые все еще глазели на меня, как на беременного инопланетянина, но, оглядев класс, я увидел, что любопытных взглядов стало куда меньше. Наверное, первой причиной такой перемены стало то, что они ко мне привыкли и утратили интерес.

А вторую причину раскрыл одноклассник Саотомэ.

– С тобой, ну, понимаешь, сейчас проще. Раньше, ну, ты весь из себя такой был: «Я тут не с вами», а теперь ты как-то проще кажешься.

А все потому, что я был не настоящим Макото Кобаяси, а его версией с ограниченным сроком годности, но, конечно, этого я Саотомэ не сказал.

Саотомэ – тот одноклассник, который раньше подходил ко мне спросить, сколько стоили мои кроссовки. Среди учеников девятого «А» класса он был самым дружелюбным и общительным (ну, за исключением Сёко, конечно).

Его отросшие вьющиеся волосы были приглажены сзади, что не делало его более привлекательным, зато изящная фамилия – буквально «Девушка, которая высаживает рис» – выделяла его в моих глазах.

В этот понедельник Саотомэ специально подошел к моему месту и сказал:

– Слышал, ну, у тебя кроссовки украли.

– Угу. Вот отстой. Они мне так нравились!

– Еще бы! Такие дорогие. Паршиво… Ненавижу эти школьные банды.

– Да… Я тоже.

– Прячутся за чужими спинами, а ты попробуй-ка выйди один на один.

– Ага. Хотя один на один я бы тоже проиграл.

В разговоре наступила пауза.

– А ты знаешь обувной магазин у станции? «Гомэн соро»?[4]– Глаза Саотомэ вдруг заблестели, будто он делился секретом, где скрыто сокровище.

– «Гомэн соро»? Не слышал.

– Про него вообще никто не знает. Но там за две тысячи можно купить кроссовки, которые в других местах продают за восемь.