ETLANA ETLANA – Это жизнь и так бывает (страница 4)

Но она — вопреки всему — осталась прежней. В её глазах не поселилась тьма, а в душе не угасла та первозданная доброта. Она прошла через пустыни личных утрат, но принесла оттуда только способность чувствовать чужую боль острее, чем собственную.

Вся её жизнь была похожа на бесконечное служение. Она раздавала себя по крупицам, превращая своё существование в живой мост для других, не жалея сил, не требуя ничего взамен, словно само дыхание её было актом любви.

Я смотрела на неё, и внутри меня росло чувство, которому трудно подобрать имя. Это была не просто дочерняя привязанность — это было глубокое, священное преклонение. Я восхищалась этой женщиной, чья сила была не в броне и не в стальных нервах, а в этой обезоруживающей способности оставаться Человеком, когда мир вокруг рушится. Я смотрела на неё — мою маму — и понимала, что вся моя любовь к ней — лишь бледное отражение того величия, которое она несла в себе каждый день, тихо и незаметно, просто продолжая любить, несмотря ни на что.

Сила единственного крыла

Там, на папиных похоронах в Чите, когда мир вокруг казался размытым от слез, сквозь пелену своего оглушающего горя я мельком заметила мамину младшую сестру. Она выглядела очень плохо — бледная, похудевшая, словно надломленная изнутри. Но в те дни мы все были настолько поглощены внезапным уходом папы, что времени, да и душевных сил, просто присесть и поговорить по душам не нашлось. Казалось, это просто общая усталость и шок, которые сковали тогда каждого из нас.

Осознание пришло позже. Примерно через месяц, когда первый шок от папиной смерти немного отступил и мы начали возвращаться к реальности, раздался звонок. Диагноз тети прозвучал как еще один жестокий удар: рак четвертой степени.

Мама ни секунды не колебалась. Она сразу же забрала младшую сестру к себе. Я смотрела на маму — на ее хрупкие плечи — и понимала: я не имею права оставить ее одну в этой новой, изнурительной борьбе за жизнь. Наша жизнь превратилась в бесконечный марафон: мы начали ходить по больницам, часами сидеть в казенных коридорах, собирать бесконечные справки и оформлять документы на инвалидность.

Здоровье тети ухудшалось стремительно, она угасала буквально на глазах. Помню день, когда врачи, пряча глаза, тихо сказали нам страшные слова: «Ей осталось не больше недели. Готовьтесь».

Болезнь не щадила ее. От невыносимой боли тетя кричала, металась и в какой-то момент почти полностью потеряла способность шевелиться. Но мама отказалась принимать этот приговор. Я до сих пор не понимаю, откуда в этой женщине, моем оставшемся единственном крыле, взялось столько титанической, сверхчеловеческой силы. Она продолжала ходить на работу, потому что жизнь требовала средств, а возвращаясь, превращалась в ангела-хранителя для своей сестры. Мама крутилась сутками: готовила специальную еду, бережно обмывала ее, переворачивала, возила по врачам, выбивала лекарства, отдавая всю себя без остатка, лишь бы хоть на каплю облегчить эти страшные мучения.

А в тишине, когда дневная суета затихала, мы молились. Я закрывала глаза и всем сердцем, до боли в груди, просила Бога дать нам время, дать тете силы, сотворить чудо там, где человеческая медицина расписалась в своем бессилии.

Семь месяцев моей жизни превратились в один затянувшийся, непрерывный день борьбы. Семь месяцев мы с мамой дышали в один такт, подчинив каждую минуту уходу за тетей, больницам и молитвам. Но постепенно, шаг за шагом, липкий страх начал отступать. Тете стало значительно легче. Врачи лишь удивленно разводили руками и качали головами, изучая снимки: метастазы были уже везде, по всем канонам науки времени не оставалось, а тетя жила.

То, что казалось невозможным, случилось — её состояние стабилизировалось, к ней вернулись силы, и маме уже больше не нужна была моя ежеминутная, экстренная поддержка. Она могла справиться сама.

Я смотрела на маму и понимала, что могу выдохнуть. Моё присутствие здесь, в эпицентре чужого горя, выполнило свою задачу. Но где-то там, за сотни километров, меня ждала моя собственная, оставленная на паузу жизнь. Мне нужно было вернуться в Уфу.

Уезжать было и легко, и тяжело одновременно. Я оставляла маму, но оставляла её уже не на пепелище, а с надеждой и с тем самым "вторым дыханием", которое подарила нам эта общая, выстраданная победа. Я садилась в поезд, с чувством выполненного долга, но внутри уже робко поднимали голову вопросы о моём собственном будущем, которое мне еще только предстояло построить в Уфе...

*****************

Вместо обещанной докторами одной недели Бог подарил тете еще три года жизни. Это была наша общая, тихая победа любви над смертью.

*ЗНАКОМСТВО*

Приезд мамы и сестры в Уфу был для меня важным событием. Мне хотелось показать им город, который стал моим убежищем.

Лето в тот день решило выдать нам максимальную норму тепла, и мы — я, мама и моя сестра Наташа — рванули на пляж. Градус нашего настроения зашкаливал. Едва коснувшись ногами прохладной воды, мы мгновенно забыли о том, что мы взрослые, серьезные женщины со своими заботами, и принялись дурачиться так, словно нам снова было по десять лет.

Вода летела брызгами во все стороны, мы хохотали в голос, устраивая шуточные заплывы. В какой-то момент нашей компании решили позавидовать местные утки. Наглые птицы плавали буквально в паре метров от нас, совершенно не стесняясь людей, и с таким важным видом деловито крякали, будто проводили инспекцию нашего водоема.

Балансируя на мелководье с телефоном в мокрых руках, мы как заправский папарацци вовсю позировали на фоне утиного семейства, делали селфи, комментировали каждый их «кряк» и покатывались со смеху.

И именно в этот разгар нашего водоплавающего безумия на берегу появились Александр и Маша.

Мама и Наташа до этого момента Машу ни разу не видели. По всем правилам этикета, мне следовало бы выйти на сушу, чинно обсохнуть, поправить купальник и представить всех друг другу.

— О, а вот и наши! — закричала я, отплевываясь от очередной волны брызг, и замахала руками. — Маша, Александр, идите к нам, тут утки принимают в свои ряды!

Сбросив обувь и верхнею одежду, Маша и Александр с ходу шагнули в воду.

Через пять минут Маша уже вовсю участвовала в нашем общем веселье, как будто знала мою семью всю жизнь. Общие шутки и смех объединили нас быстрее любых долгих застольных бесед. Глядя на то, как Маша улыбается и брызгается в ответ, я подумала: «Вот оно. Настоящее, живое знакомство». Без масок и условностей — просто люди, которым хорошо здесь и сейчас.

*****************

Я не знала гида лучше, чем Саша, поэтому на дальнейшее знакомство с городом решила позвать его.

Мы ехали в торговый центр «Мега», плутали, смеялись, предвкушая прогулку у фонтанов. Настроение было по-настоящему праздничным.

— Саша, мы на месте! Ты где? — весело спросила я, набрав его номер

— Мы на втором этаже, около массажных кресел, — отозвался он.

Короткое «мы» полоснуло по ушам.

— Мы? Ты не один?

— Да, я с Машей и её дочкой.

В этот момент внутри что-то оборвалось. Радость от встречи с близкими мгновенно померкла, сменившись тяжелым, липким чувством. Когда я увидела его — сияющего, смеющегося, поглощенного общением с Машей и ребенком. Складывалось впечатление, что они семья и им больше никто и не нужен. Мне захотелось развернуться и уйти.

Весь мой план на «наш» вечер рассыпался.

— Мне нужно здесь кое-что купить, — сказал Саша, явно не замечая моей перемены в настроении.

— Ну тогда мы сами, — отрезала я, пытаясь дистанцироваться. — Сходим к фонтану, а потом поедем на берег Белой, кататься на теплоходе.

Я надеялась, что на этом всё. Что я смогу спрятаться в кругу семьи от этой неожиданного чувства. Но Саша, с его неизменным дружелюбием, радостно воскликнул:

— Отлично! Тогда встретимся уже на берегу!

Весь отдых у фонтана превратился в имитацию. Я улыбалась маме, фотографировала сестру и пыталась, чтобы они не заметили перемены в моем поведении.

На пристани, пока мы покупали билеты, появились — Саша, Маша и её дочь. Я старалась казаться веселой, поддерживала разговор, но внутри меня шел изнурительный допрос: «Почему? Почему мне так больно?». Он не нравился мне как мужчина, я не строила на него планов, у меня не было романтических чувств. Но это была она — ревность. Чистая, иррациональная ревность к человеку, который стал мне слишком родным. Мне казалось Саша стал для меня символом безопасности и опоры в новом городе, моим «проводником». И когда в этой картине мира начала постоянно появляться другая женщина, возникло чувство, что у меня забирают не мужчину, а мое эксклюзивное право на это безопасное пространство.

Только на теплоходе, когда ветер ударил в лицо и я почувствовала спокойствие реки, мне стало легче. Она словно уносила лишние мысли. Прогулка закончилась хорошо, но глубоко внутри я всё равно считала минуты до момента, когда смогу остаться одна и разобраться в себе.

Мама уехала через три недели, и в суете последних дней нам больше не представилось возможности увидеться с Сашей. Сначала это казалось досадным упущением, но постепенно острая боль начала отступать, уступая место удивительной ясности.

Я долго размышляла над тем вечером на теплоходе, над своими метаниями и той удушливой ревностью. Я осознала, что он — не моя собственность. Мы свободные люди, и каждый из нас сам выбирает свой путь и несет свою ношу. Ревность, которая казалась мне тогда такой острой и болезненной, оказалась лишь отражением моих собственных страхов, а не его поступков. Я приняла эту простую истину: я не могу и не должна пытаться владеть тем, что мне не принадлежит. Отпустив эту призрачную претензию, я почувствовала, как с плеч упал тяжелый камень. Это осознание мне очень помогло дальше.