Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 92)
Однако теперь я смотрела на новый разрез глаз хозяйки квартиры как на вполне естественное явление и ничуть не удивилась, повстречав ее через неделю: она была с новыми скулами и новой сумкой. И то и другое делало ее истинной стамбулкой, стать которой мне все-таки было не суждено…
Прогуливаясь по низкорослому провинциальному Ортакею, перетекающему с плавными водами Босфора в более аристократичный Бебек, я не перестаю наблюдать и обдумывать местный уклад жизни – такой расслабленно-медленный, окутанный подозрительной дымкой беспечности и приправленный соусом из томной праздности и безразличия. Таковы стамбульцы – независимо от пола, возраста и происхождения. Кем бы они ни были, привычка получать пресловутый «кеиф» – способность наслаждаться малым – всегда с ними. И неважно, бьет ли тебя волна в пропахшей мелкой рыбешкой лодке или плавно качает на палубе роскошной яхты, каждый из этих людей знает цену не просто жизни, а минутам, из которых она складывается.
– Вы совсем не расслаблены, – покрикивает на Дипа кеседжи[450] и продолжает из всех сил растирать ему ступни специальной варежкой. Это обязательный атрибут массажа «кесе», который отдаленно напоминает наше скрабировние, хотя эффект, конечно, совсем не тот. Я приятно нежусь на теплом многоугольном «гебек таши»[451], предвкушая ту же процедуру – моя банщица вот-вот подойдет.
Посещение хаммама – особая глава из жизни стамбульских женщин. Ритуалы, на которые мы решаемся по праздникам или знаковым датам, они совершают еженедельно, не считая это ценностью или роскошью, хотя я, продукт другой культуры, назвала бы это именно так.
Искусство любить себя, холить, как исчезающий вид из Красной книги, присуще местным стамбулкам по рождению, передается по наследству и множится с каждым поколением.
Хаммамы разных типов, форм и конфигураций разбросаны по городу благородными помыслами щедрых султанов и их жен, что на века возводили великолепные сооружения для расслабления горожан.
Чистота – богоугодное дело, поэтому знатные вельможи никогда не скупились и украшали банные помещения так, как если бы это были их собственные опочивальни. Хотя еще неизвестно, где они проводили больше времени. В прохладных залах «джамегах» паши вели многочасовые беседы, верша судьбы народа и занимаясь устройством собственных детей, планированием любовных связей; или просто наслаждались чаем, который лился рекой в любом османском учреждении: от султанского дворца до рядовой бани.
Супруги пашей тоже не отставали и устраивали полноценные посиделки, позволявшие им подолгу судачить о происходившем в империи и обсуждать коварные планы, которым страна жила долгие столетия, пока однажды не пала то ли по причине слабохарактерности султанов, то ли по нелепому стечению исторических обстоятельств.
В небольшом магазине, находящемся при самом хаммаме Али Паши, я подолгу рассматриваю медные кувшины и тазики, сокрушаясь над неподходящими размерами кухни, не способной больше вместить и крохотной чашки для турецкого кофе.
– Возьмите кесе, – улыбаясь, предлагает мне женщина в платке, отводя в сторону от медного таза, в котором можно было бы парить ноги детям. Лицо незнакомки покрывают маска и пластиковый экран, так что я напрасно пытаюсь разглядеть выражение глаз, без которого беседа совсем не клеится.
– Бери-бери, без кесе женщина не женщина…
Сомнительное заявление, но в Стамбуле чего только не услышишь, и я начинаю перебирать шуршащие пакеты, в которые аккуратно вложены разных цветов и размеров полотняные мешочки, без которых, оказывается, женщиной не стать.
– Смотри, вот эта кесе из верблюжьей шерсти – грубая, для бедер, чтобы были гладкими, как яблоко. А эта, шелковая, – для лица и груди. Три раза в месяц нужно ухаживать за кожей. Вначале распарь в воде, а потом снимай лишнее.
– И что это даст? – Как-то не верилось, что кусочки ткани могут творить чудеса, которые сулила незнакомка. – Тем более у меня есть хорошие мочалки.
– То мочалки, а это кесе! – разозлилась тетушка и даже отошла на несколько шагов, чтобы не расстраиваться, но, увидев, что я снова заинтересовалась тазиками, вернулась.
– Это секрет женской красоты. Наши прапрабабки открыли его, а ты нос воротишь. В гаремах раньше, прежде чем девушку пустить по «золотому пути» к султану для ночных утех, обязательно заранее готовили с помощью кесе. Кожа становилась как бархат – иначе к султану нельзя.
– Но сейчас не те времена, султанов нет, – попыталась защитить я права женщин.
– Все есть! – прикрикнула незнакомка. – Твой муж – твой султан! А ты…
По всей вероятности, она собиралась сказать «наложница», но вовремя остановилась, понимая, что «иностранка» все равно не поймет.
– Тридцать лет я работаю в этом хаммаме. Таких, как ты, делаю женщинами, все спасибо говорят… – И она разочарованно махнула рукой в мою сторону. И тут я спохватилась. Так это банщица! И на мое счастье разговорчивая!
– Простите, я не сразу поняла. Выберите, пожалуйста, для меня кесе, а я куплю.
Хотя лица ее под маской не было видно, я готова была поспорить на что угодно, что в тот момент она поджала губы, точь-в-точь как это делала хозяйка нашей квартиры.
– Ладно, смотри. Вот этой грубой будешь растирать ноги и ягодицы – чтобы целлюлита не было, поняла? Если не получится, приходи ко мне, покажу. Я через день работаю допоздна. Тереть надо по кругу, чтобы старая кожа снималась – много ее будет. Грязная такая – все тут же смывай. Кровь бегать начнет, вся гадость из организма вмиг выйдет. А с ней и целлюлит, которого вы так боитесь. Только нечасто усердствуй: раз в десять дней.
– А мочалкой я каждый день пользуюсь…
– Так я говорю, что не мочалка это. На кесе пены быть не должно, чистая ткань и все.
Я скупила все виды нехитрых приспособлений, завершив все-таки неожиданный шопинг медным тазиком.
Любовь к меди, витавшая в Стамбуле буквально в воздухе, прибилась и ко мне навязчивым пристрастием, опустошавшим кошелек и заполнявшим пустые углы в съемной квартире.
Так, моя крохотная кухня еженедельно пополнялась запасами саханов и сотейников мардинских мастеров, клепавших всевозможную утварь на манер месопотамских племен – примитивно, однако исторически верно.
– Наш дом скоро превратится в музей! – взывал временами к моему рассудку Дип, на прикроватной тумбочке которого недавно появился роскошный медный ibrik[455]; детские карандаши и ручки на письменном столе перекочевали в золотистые турки, а на место электрочайника пришел двухэтажный чайданлык с фигурной табличкой на покатом боку: «Bakır»[456].