Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 12)
Идея быть вечной студенткой грела и тешила изнутри так долго, что я решилась на опрометчивый шаг, о котором теперь жалела. В моем возрасте (прекрасном и все же полном собственного мнения) выслушивать сомнительные высказывания профессора и не иметь при этом права на язвительный комментарий – серьезное испытание, и я решила поскорее улизнуть из старинного лекционного зала, в котором меня принимал капризный ученый в очках с невероятно толстыми линзами. Они преломляли свет настолько, что его глаза казались крохотными горошинами, из которых я делаю отменный хумус, – это пугало и смешило одновременно.
В учебных заведениях очки свидетельствуют о глубоких познаниях своего обладателя, в связи с чем многие остроглазые доценты умышленно надевают этот интеллектуальный атрибут, поддерживая стереотип о начитанности и глубоком владении предметом. Однако, если судить по опыту моего детства, во время которого я частенько украдкой читала с тусклым фонариком под одеялом или вовсе без него, что так и не привело меня к собственному лорнету, – правило с очками давало сбои и ставило под сомнение то, во что многие верили беззаветно.
Мирза-эфенди потер крючковатым пальцем переносицу и полез за платком в боковой карман ужасно сидящего пиджака.
Теперь я легко могла поставить диагноз «близорукость», ибо ничем другим объяснить неопрятный вид стамбульского мужчины было невозможно.
Независимо от возраста, характера и политических взглядов истинный стамбулец всегда выглядит так, будто на него обращены взгляды всех женщин мира одновременно.
Рядом с профессором и его безнадежным пиджаком я чувствовала себя комфортно. Ни отсутствие лака на ногтях, ни уж тем более укладки не могли быть выявлены этим гуру словесности, что радовало меня настолько, что я решила успокоить милого человека, который так просто и скоро разделался с моими женскими комплексами.
– Вы знаете, ben türkçe çok seviyorum[68], – заговорила я настолько мелодично, насколько могла выдавить из себя сочетание нежных звуков, присущих этому языку. – Ваш язык невероятно музыкальный и одновременно… многословный… – Как же еще я могла объяснить тот факт, что у всех моих знакомых рот не закрывался ни на минуту. Разве что во время трапезы, но даже тогда стамбульцы умудрялись без малейшего перерыва на тишину обсудить степень зажарки рыбы фенер[69], толщину корочки из кукурузной муки на крохотной хамси[70]или, на худой конец, рыжеволосую иностранку, заехавшую на днях с тремя чемоданами в пустовавшую квартиру над çay evi[71].
– Вы считаете, что и я много разговариваю? – профессор обиженно поправил очки и манерно отбросил редкую прядь седых волос к самому темечку, прикрывая поблескивавшую лысину.
Стамбулец без волос – такая же редкость, как босой сапожник или худой шеф.
«Если повар тонкий, как спичка, беги из его заведения как можно быстрее!» – советовал мне один знакомый пышнотелый мясник, запекавший такую баранью ногу, что память о ней до сих пор порой будит меня по ночам, нарушая покой и режим интервального голодания.
– Мы говорим не много, мы говорим сладко, чтобы слушающему было вкусно, понимаете? – недоверчиво заговорил он снова.
Эта мысль показалась интересной. Слово «вкусно», по-турецки tatlı[72], в местном лексиконе встречалось не просто часто, оно парило повсюду!
«Татлы» называют сахарное варенье из сочного инжира, крикливого розовощекого мальчугана лет пяти, понравившиеся серьги в витрине ювелирного магазина, юную возлюбленную с томным взглядом и просто любой день, принесший больше радости, чем остальные, – все это для стамбульцев приятная сладость, без которой они не мыслят жизни.
– А как мы говорим о любви?! – и морщинистые щеки преподавателя словесности покрылись нежным налетом персикового румянца. – Ведь мы любим так, будто купаемся в розовом щербете! А любимых своих обсыпаем сахарной пудрой, словно они кусочки бархатного лукума…
Я немедленно представила Дипа в образе морковно-орехового джезерье[73], рецепт которого, любезно предоставленный знакомой старушкой, мне никак не давался. Крохотные янтарные кубики отказывались желироваться и каждый раз распадались при попытке отправить их в рот. А Дип и вовсе едва не сломал зуб об орешек и наотрез отказался приближаться к этой сладости. Очевидно, выбранный мной образ оказался неверным, так как никаких сладостных эмоций не вызвал. Пришлось лишь пожать плечами и признать, что этот уровень турецкого пока для меня остается недосягаемым.
Профессор же распалился настолько, что я забеспокоилась о его здоровье… Ну зачем же так эмоционально говорить о том, что тебе уже наверняка недоступно? Но он, несмотря на седины, всклокоченную прядь, что теперь подпрыгивала на голове при каждом слове, изъеденное морщинами лицо, изливал потоки нежнейших слов, увлекая меня в мир прекрасных чувств, о которых сегодня говорить не принято.
– Вот вы! Как вы любите?! Понравился кто-то, признались друг другу, поженились и живете себе скучно и вяло, так ведь? А где любовь?! Как ее прочитать в ваших глазах, если они молчат? Или вы считаете, что достаточно безликой фразы I love you? Это же пустышка! Ее пишут на каждом заборе, наклеивают, простите меня, в общественных туалетах, бросают под ноги, произносят публично!
Публично говорить о любви – вы только вдумайтесь, сколько в этом кощунства!
Я не знала, что ответить. Мне стало не по себе: немного тоскливо и одиноко. Мирза-эфенди взглянул на часы – винтажный многоугольник Cassio в золотом корпусе, о котором я мечтала в далеком детстве. Окружающие себя ретровещицами люди навевают неподдельный романтизм: их умение придавать значение мелочам, ценить время и разбираться в эпохах подкупает сразу и навсегда. Теперь профессор казался не таким уж говорливым снобом, каким представился в первые минуты знакомства.
– Значит, так! У меня обед с женой. Здесь, неподалеку. И вы пойдете со мной. Я ведь не могу допустить, чтобы такая милая девушка считала, что мы, стамбульцы, видите ли, болтуны… Надо же было такое придумать!
Он наспех запихнул бумаги, исписанные чернильной ручкой, в потертый портфель, чем добавил себе еще несколько баллов в моих глазах. Поношенные, но начищенные до блеска туфли цвета бордосского купажа: ягодное ли Шато О-Брион или рубиновое Петрюс – не важно! Очарование нового знакомого множилось с каждой минутой, и я смиренно спешила за ним по длинным коридорам одного из старейших и, нужно отметить, красивейших учебных заведений.
Мы быстро минули толпу суетливых туристов, которые, словно рой пчел, беспомощно вились вокруг учтивого экскурсовода с флажком. Тот бойко рассказывал историю района Фатих, бросаясь датами и именами так небрежно, что даже неопытному слушателю вмиг становилось ясно, что перед ним шарлатан, не прочитавший в жизни ни книжки по истории.
– Эх-х-х… – грустно вздохнул профессор. – Вот это действительно болтун! Так бы и взял его за шиворот и вытолкал бы с этих священных мест! Для него что Султанахмет, что Сулей-мание[76]– одно и то же. Несет чепуху и не краснеет!
Я радостно кивала, потому что сама недолюбливала местных гидов. Хоть их и обязывали получать специальное образование, к бесчисленным деталям в местной архитектуре и к полным пикантных подробностей биографиям они относятся с поражающим равнодушием. Эти горе-экскурсоводы обходятся сухими выдержками из «Википедии», ни капли не смущаясь скудных познаний. История Стамбула полна невероятных сюжетов, от которых кружится голова, бешено колотится сердце и хочется немедленно сделать глоток терпкого кофе, сваренного старым турком в потертой медной джезве. Неподалеку зазвенели гудки туристических автобусов, направлявшихся в каменный Топкапы, до которого нам было рукой подать.
– Кстати, ты пила кофе на дворцовой кухне? У старого потрескавшегося очага, которому скоро стукнет шесть веков? – Я замотала головой, и нас закружило в водовороте несущихся по дороге машин. – Загляни как-нибудь туда. Я частенько там сиживаю и слушаю голоса тех, кто…
Вой сирен заглушил последние слова профессора. Маневрируя среди сигналящих машин и ничего не видящих мотоциклистов, наконец мы перебрались на другую сторону улицы.
– Так чьи голоса вы слышите на дворцовой кухне?
– Голоса? Я разве так сказал? – удивился мой спутник. Его забывчивость мне пришлось списать на возраст. Впереди уже маячила старинная дверь с едва заметной вывеской в стиле средневековой каллиграфии – как же не терпелось взбодриться чашкой османского кофе…
Как и все забегаловки в исторической части города, которую я недолюбливала из-за ее преклонения перед туристами, это место было напрочь лишено истинной стамбульской атмосферы: совершенно бутафорская фотозона на входе для всеядных «ябанджи».
Шумные и суетливые экскурсанты с радостью облачаются в азиатские чапаны и кавказские папахи, даже не подозревая, что средневековый Константинополь одевался в воздушные тюрбаны, шапки-зефиры и расшитые золотом распашные субуны[77]с канительной вышивкой.