Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 11)
– Ты только вдумайся: мы ради встречи с любимыми готовы свернуть горы, пройти тысячи километров, лишиться всего! А стамбульцы, напротив, умышленно страдают в разлуке, отказываясь сделать хотя бы шаг навстречу собственному счастью…
Не выдержав, я все же набросала несколько нравоучительных строк Фюсун и, нажав кнопку «ОТПРАВИТЬ», преисполнилась чувства выполненного долга и принялась раскладывать золотистую запеканку в очаровательный фарфор с едва заметной паутиной винтажного кракелюра – благодаря ему посуда приобретает особый шарм, утонченность и больше ценится.
Дип все это время внимательно слушал мои жалобы на безынициативных влюбленных и сосредоточенно что-то обдумывал. Затем тарелку, предназначенную для завтрака, он поднес к окну и принялся пристально рассматривать на ней едва заметные дефекты – микроскопические сколы на золотой окантовке, поплывшее подглазурное клеймо и множество крохотных трещинок, разбегавшихся по выцветшему пасторальному рисунку: миловидная пастушка под изящно изогнутой оливой смущенно отклонялась от навязчивого паренька, норовившего осыпать ее жаркими поцелуями, – типичный сюжет западноевропейского посудного производства восемнадцатого века.
– Ты не задумывалась, почему незначительные дефекты на гладкой кристальной глазури превращаются в молчаливый символ старины и благородства? Почему мы с восхищением любуемся этими жестокими изъянами времени? На каком фарфоре есть трещинки и сколы? – он поставил тарелку на место и внимательно посмотрел на меня. – На каких из наших тарелок есть сколы?
– На старых?
– Не просто старых. Дефекты есть только на тех тарелках, которые берегли, трепетно хранили и о которых заботились долгие столетия, понимаешь? А те чашки и сахарницы, которые не любили, разбились вдребезги и забыты давным-давно… Они так и не дождались своего кракелюра…
Я задумалась – аналогия «тарелка – любовь» была более чем прозрачная.
– Ты думаешь, что и с отношениями так же? Не нужно бояться трещин и сколов, потому что они помогают сохранить чувство в первозданном виде?
– Конечно, это ведь очевидно… А мы эгоистично разрушаем все быстро и навсегда: сворачиваем горы, рискуем… А потом вдруг оказывается, что любви больше нет, не сохранили…
Кайгана томилась под крышкой, распространяя по дому волшебные ароматы маленького домашнего счастья. Дип снова молчал, а я, пораженная чудесным открытием, сидела рядом. Сообщения, которые только что отправила Фюсун, я немедленно удалила: теперь нравоучения, что я бесцеремонно и не имея на то никакого права на нее обрушила, казались пустыми и приземленными.
Кайгана, как и обещала Бурджу, получилась нежной, словно ее тонкая стамбульская душа, а простоты в рецепте было столько же, сколько и в наших отношениях с Дипом.
На соседней террасе через дорогу парочка громко выясняла отношения: вероятно, они разыгрывали бурную сцену для любознательных соседей, увлеченно наблюдавших за происходящим. Прижавшись плотно к окнам, те жадно хватали каждое слово ссорившихся влюбленных, чтобы потом в деталях обсудить несговорчивый характер новоиспеченной пары. Кстати, об окнах, которые играют важную роль в межсоседской коммуникации: традиционно их редко прикрывают шторами, и они всегда идеально чисты. Хорошие хозяйки в Стамбуле моют окна один раз в неделю! И так круглый год. Что ж… видимо, женщины знают, что для чистоты окон, как и для чистоты отношений, нужно приложить усилия…
Рецепт
Кайгана из баклажанов – нежная, как душа у радушной Бурджу из Джихангира
•
•
•
•
•
•
•
•
•
Язык любви
Продвинутый уровень
Стамбульские улицы приветствуют узкими мощеными тротуарами, на которых с трудом разойдутся двое; они застенчиво кланяются покосившимися набок постройками, от которых веет подвальной сыростью, вводящей в грусть каждого, кто вздумает задержаться у печальных стен стареющего дома. Этот застрявший в неопределенном столетии мир погружен в вечные пересуды, не дающие покоя ни тем, кто блуждает по шумной Абди Ипекчи[62]в солнечный полдень, ни тем, кто давно покинул эти улицы и почивает под тяжелыми плитами устрашающих надгробий.
Стамбул полон тайн… Секреты, глубоко спрятанные в толще вековых стен или зловещих катакомбах подземного города, так тщательно были погребены в камне, что теперь лишь глупцы могут наивно рассчитывать на их внезапную разгадку. Сколько невероятных событий, вершившихся тайком, в полутьме, скрывают скрипучие двери суровых османских особняков на запутанных улицах стареющего Ортакея[63]. Сколько произнесенных шепотом признаний отчаявшихся любовников слышали запахнутые ставни глядящихся в Босфор белоснежных ялы… Каждый засов на покосившихся воротах, прикосновение к которым одаривает меня особым трепетом, был свидетелем долгожданных и опасных встреч, за которые многие платили жизнью…
И все же есть то, что по-прежнему оживляет белесые от пыли закоулки, уходящие в безвестность тупики и выцветшие дворики перед мечетями, – это нескончаемые толки и пересуды, льющиеся из окон квартир, «текелей»[64], сапожных мастерских, семейных «дюкканов»[65]и парикмахерских.
В Стамбуле судачат все, доводя культ нескончаемых разговоров до сакрального таинства, в которое легко посвящается каждый, кто путем неимоверных усилий освоил продвинутый уровень турецкого языка – безоговорочный допуск к национальной забаве «дедикоду»[66].
При всем добродушии, которым отличается каждый коренной житель этого прославленного города, любовь к праздному ораторству давно стала ярчайшей чертой османского менталитета.
– Мы всегда были богаты языком, – закатив глаза за толстыми линзами очков, похваляется профессор Стамбульского университета Мирза-эфенди. – Наша культура не знает себе равных в манере художественного описания!
Он театрально выкрикивает последнюю фразу, после чего пристально глядит на меня, дабы убедиться, что я покорена этим фактом. Я же, будучи заядлым книголюбом в области мировой литературы, в замешательстве закусываю губу и стараюсь смотреть в сторону, дабы ненароком не выдать имени какого-нибудь Ремарка, Достоевского или Короткевича… Однако распалившегося профессора провести не так-то просто.
– Вы мне не верите! Тогда что же вы ищете в стенах нашего филологического факультета?! – едва ли не теряя терпение, почти закричал он.
Типаж влюбленных в свой предмет преподавателей был хорошо мне знаком со студенческой скамьи. С этими несносными ревнивцами лучше не иметь дела вовсе: они способны на многое, защищая честь собственной диссертации и родной альма-матер. Мне стало не по себе, и я почти пожалела, что явилась сюда в попытке собрать информацию о поступлении на литературное отделение. После открытия средних школ[67]наконец появилось время: писать по старой привычке я продолжала по ночам, а днем, чтобы не слоняться бесцельно по городу, которому я, должно быть, уже порядком поднадоела, захотелось учиться. Некое подобие омолаживающей процедуры…