Эшли Энн Дьюал – Домой Не По Пути (ЛП) (страница 36)
— Так, какие у нас планы? — Зевает Тэмми и облокачивается об Гудмена, словно он ее личная подставка. — Куда сейчас идем? В кафе, а потом в "Серенити"?
— Я передумал насчет "Серенити".
— Что? Почему?
— Ну, просто так. Решил, что сегодня мы с вами потеряемся.
— Где потеряемся? — Недоумевает Кори, а я невольно подхожу к Уиллу и улыбаюсь.
— В Нью-Йорке.
Высокие здания врываются в небо, исчезают далеко в темноте, и мне кажется, что те счастливцы, которые живут на верхних этажах, собирают в ладони звезды или облака.
Мы бродим вдоль заполненных улиц. Все вместе, как вырвавшиеся из клетки звери, не видевшие людей, не чувствовавшие на своей коже порывов ветра. Джесси предлагает заходить в каждое восьмое здание по пятой авеню, а я даже согласиться не могу, ведь мне дышать нечем. Пятая авеню — улица в центре Манхэттена. Самая известная и невероятная улица в Америке, впрочем, ее даже сравнивают с Елисейскими полями в Париже.
Мы проходим Эмпайр-стейт-билдинг на углу 34 улицы и Нью-Йорскую публичную библиотеку между 40-й и 42-й улицами. Затем Бертрам указывает на Рокфеллеровсский центр — крупнейшее офисное здание в Нью-Йорке — и вскользь бросает:
— Тут работает мой отец.
Я округляю глаза, а Кори примерзает к месту.
— Что? Здесь?
— Ага. Ну, ничего интересного.
— Ничего интересного? — Протягивает Тэмми и так неожиданно оказывается рядом с Бертрамом, что он удивленно вскидывает брови. — Уверен, что неинтересно?
— А толку-то? Я чеки от отца чаще вижу, чем самого отца.
— Хотелось бы и мне так. Мой отец вообще отказался меня финансировать, едва мне двадцать один стукнуло. Вот так вот просто. Хотя, нет, наверно, сложно. В конце концов, не так уж и престижно мэру города обеспечивать дочь-самоубийцу, верно?
— Самоубийцу? — Восклицает Бертрам и пристально глядит на Тэмми изумрудными глазами. — В смысле?
— В прямом смысле. Не каждый день дочери с крыши прыгают, так ведь? Наверно, он потому и решил от меня отказаться.
— Но зачем ты это сделала? Почему?
Я подхожу ближе, потому что мне тоже непонятны мотивы Тэмзи. Я не люблю эту девушку. Возможно, я ее ненавижу. Но мне становится не по себе. Нет ее вины в том, что она такая, какая есть. Черствой ее сделала жизнь или другие люди. Это правило: сначала поступок, потом реакция, и никак иначе. Поэтому недоверие не возникает из воздуха, как и разочарование в окружающих. Гниль внутри обозначает лишь то, что люди уже успели обмануть вас и ваши ожидания.
— Мамочка хотела, чтобы я поступила в Принстон. Папа настаивал на Дартмуте. Мне же не хотелось ничего. Тогда я провалила тесты. Пришла домой, и мама сказала:
Тэмми усмехается, а я отворачиваюсь. В груди становится больно. Возможно, ли мне ощущать терзания этого человека? Холодного и ядовитого человека. Разве у Тэмзи Пол есть чувства? Разве она живая?
Да. Девушка продолжает улыбаться, а глаза у нее наливаются таким отчаянием, что оно сваливается на нас сверху и придавливает к земле. Родная мать предпочла видеть дочь мертвой. Лучше похороны ребенка, чем похороны репутации. Слова такие режут похлеще скальпеля. Я уверена. Я знаю это.
Вновь перевожу взгляд на Тэмзи, а она отмахивается.
— Что вы такие кислые? Знаете, зато как теперь мамочка моя живет? Скучно живет. У нее вместо спальни комнатка в клинике. Опомниться она никак не может, бедная. Значит, я прыгнула и живу себе нормально, а у нее травма душевная. — Пол нервно передергивает плечами и хохочет. — Слабенькая у меня мама. Отец поумнее. Просто сделал вид, что я не выжила. Вот это я понимаю. Вот это выход из ситуации.
Она плетется вперед, а я ловлю взгляд Уилла. Парень чувствует то же, что и я. Никто не может услышать подобное и пройти мимо. Такие вещи оставляют следы.
— И вы познакомились…
— … в больнице, — тихо заканчивает Гудмен, поравнявшись со мной. Мы отстаем от ребят, следуя за ними хвостом. — Я тогда на днях в баре подрался. Мне хорошенько лицо расшибли, потому и швы накладывали. Она ждала родителей в приемной после выписки. Но никто за ней не пришел.
— О, — только и могу сказать я. Сжимаю крепко пальцы и ощущаю, как внутри у меня все переворачивается и сморщивается, будто на лютом морозе. — Уилл, это ужасно.
— Мы сдружились, она даже некоторое время жила у нас дома. Разве Кори никогда о ней не упоминал?
Я покачиваю головой.
— Нет.
— Мда, странно. Позже я предложил ей поехать со мной — разъезжать по стране. Она согласилась. Вот мы с ней и путешествуем уже года так два, наверно. Если не больше.
— Ты вовремя оказался рядом.
— Со мной такое часто происходит, — улыбается Уилл и неожиданно обнимает меня за плечи. Я растерянно распахиваю глаза, а он смеется. — Ты вся похолодела. Боишься меня?
— Знаешь, в моем мире парни просто так не обнимают девушек, — осторожно говорю я и пытаюсь выбраться из-под руки Уильяма, однако он настроен решительно.
— А кто сказал, что все просто так?
— Ты ведь шутишь.
— Я сама серьезность!
Он вновь хихикает, а я пинаю его в бок и закатываю глаза. Черт же подери. Внутри у меня все покрывается дрожью, и я чувствую, как свинцом наливаются ноги.
— Ну, где вы там? — Возмущается Кори и оборачивается. — Шевелитесь! Пятая Авеню не произведет на вас впечатления, если вы не будете обращать на нее внимания.
Улыбаюсь, и мы с Уиллом нагоняем ребят. Едва я оказываюсь от него в нескольких шагах, как тут же рядом возникает Бертрам. Его изумрудные глаза светятся недоумением и чем-то таким, что я не могу разобрать. Парень подхватывает меня под локоть и невесело усмехается, словно случилось нечто такое, чего он никак не ожидал.
— Ты в порядке? — Интересуюсь я, выгнув правую бровь. — Видок у тебя не очень.
— Устал просто.
— От меня?
— Разве от тебя можно устать, Ренни? — Смеется он. Мне нравится его смех и улыбка. Я скучала по другу так сильно, что сейчас не могу на него насмотреться, как ни стараюсь. Да, он сделал мне больно. Копнул так глубоко, что задел нечто важное. Но сейчас мне все равно. Я готова позабыть обо всем, лишь бы Бенни был рядом. — Ты выглядишь такой…
— Какой?
— Счастливой, что ли.
— Мне хорошо. Это правда. — Я улыбаюсь и откидываю назад голову. Нью-йоркский ветер путешествует по моему лицу, плечам, вплетается в волосы, и я улыбаюсь. Мне уже давно не было так спокойно. — Не знаю, чему именно радоваться.
— Всему радуйся. Я разрешаю.
— Ну, как скажешь. Всему, так всему.
Рядом неожиданно оказывается Джесси. Они с Тэмми и Уиллом идут за руку. Так же по другую сторону от Бертрама плетется Кори. Внезапно мы решаем, что раз наступать на Нью-Йорк, то целой бравадой. Мы беремся за руки и, смеясь, идем с одной ноги, покоряя то, что, казалось бы, покорить невозможно.
Джесси вскидывает подбородок и читает с выражением:
— В ночной тиши на атомы мы растворимся
И станем ветром, и притворимся,
Что нам не страшно, и мы отважны,
А правда — вымысел придуманный однажды.
Свобода — грех, маячащий звездой.
И ты кричишь — время постой! Остановись! Прошу, поговори со мной!
Но, как и было время быстротечно, так и бежит оно халатно и беспечно.
А ты стоишь на одинокой пристани. Такой же одинокий. С мыслями.
И смысла больше нет во лжи, ведь ложь мгновенно стала состоянием души.
— Браво! — Смеется Уилл, останавливается и громко хлопает в ладоши. Тут же к нему подключаемся мы все, и Джесси наигранно кланяется, приложив руку к сердцу.
— Спасибо, спасибо, — щебечет он, смущенно улыбаясь.
А потом мы вновь подхватываем его под руки и продолжаем нестись вдоль улиц. Не знаю, как мы заставим себя остановиться. Лишь одно мне сейчас известно: мы часть этого момента, и мы навсегда его запомним, ведь он связал настолько разных людей и стал для каждого из нас одинаково значимым и прекрасным.