Эшколь Нево – Медовые дни (страница 41)
Она отложила книгу и попыталась уснуть, но под окном снова проехала машина. «Интересно, кто жил в этом номере до меня?» – подумала она, принюхиваясь. В воздухе веяло слабым запахом мужского лосьона после бритья и денежных купюр. Или это ей чудилось? Она повернулась на другой бок, пристроила голову на самый край подушки. Это не помогло. Ничего не помогало. А что, если ей так и не удастся заснуть и завтра она весь день будет клевать носом? От мини-бара исходило тихое жужжание в диапазоне семи октав. Может, достать кларнет и сыграть с ним дуэтом? Она встала и, прихватив программку, пошла в туалет – чтобы с ужасом обнаружить, что ей предстоит играть на открытии фестиваля, в амфитеатре под открытым небом, и ее выступление заранее объявлено гвоздем программы. Но почему в амфитеатре? Это же значит, что соберется куча народу и все будут ждать от нее чуда. А она после перелета чувствует себя совершенно разбитой. Иона вернулась в постель; ей хотелось плакать. «Это все от усталости, все от усталости», – твердила она себе, но сама в это не верила. Она снова встала, сменила ночную сорочку на другую, прозрачную, вышла из номера, сделала три шага и тихонько постучала в дверь Джеремайи.
– Эти гостиничные номера… – начала она, когда он ей открыл.
– Что «гостиничные номера»? – перебил он, распахивая руки для объятья.
– …они наводят на меня грусть, – пожаловалась она.
Он самым естественным жестом, словно их тела наконец созрели для близости, прижал ее к груди. Они немного постояли в обнимку на пороге, а потом он завел ее внутрь, запер дверь и принялся гладить Иону по спине. Вверх и вниз – от ягодиц до шеи и от шеи до ягодиц. Как раз в том ритме, который сейчас был ей нужен.
Сидя за шахматной доской, Антон подстерегал удобный момент, чтобы поделиться со Шпильманом потрясающей новостью. Оба долго осторожничали и не предпринимали смелых атак, пока Антон не подставил своего коня (это была хитроумная западня: если бы Шпильман поверил, что он зевнул, и взял коня, его песенка была бы спета) и не нажал кнопку часов.
– Ты не представляешь, что я тебе сейчас расскажу! – И Антон поведал о том, что случилось с ним и Катей в бане.
Шпильман какое-то время продолжал смотреть на доску, но потом оторвался от нее и проворчал:
– В каком смысле «в стенах что-то есть»? Я геолог, Антон. Мне подавай факты, а не мистику.
– Фактами всего не объяснишь. Сам сходи, если не веришь. Только ты туда попадаешь, с тобой происходит что-то невероятное. Ты чувствуешь себя быком-производителем. Молодым быком-производителем!
Последние слова он произнес громко, чтобы слышали все присутствующие. Это сработало. Шахматисты и шахматистки подняли над досками светлые и темные головы и повернулись к Антону, требуя подробностей.
Он повторил то, о чем сообщил Шпильману, а потом дополнил рассказ историей о том, как их навестил мэр.
– Он не просто просил сходить в баню нас с Катей. Он попросил уговорить сходить туда всех жителей нашего квартала и послал туда своего помощника! С женщиной! Чтобы те наглядно продемонстрировали, какое чудодейственное влияние это здание оказывает на людей.
– Предвыборная пропаганда! – возмутился Никита. – Я ездил в город… в этот их Кошачий квартал. И видел там плакаты с портретом человека, который вел с нами переговоры. Раз есть плакаты с портретом, значит, скоро выборы. Полагаю, он хочет, чтоб мы за него проголосовали, и решил дать нам взятку «борзыми щенками».
– Вот и хорошо, – не согласилась жена Грушкова – лучшая шахматистка клуба; однажды она играла против трех мужчин одновременно и без труда их победила. – Если выборы в Еврейском государстве проходят так, то да здравствует демократия!
Все присутствующие, кроме Никиты, засмеялись, а Антон сказал:
– Мы с Катей решили, что будет нечестно это от вас утаить. В нашем возрасте не так много удовольствий…
– Вы с Катей молодцы, – одобрил Шпильман. – Честное слово, молодцы. Но, Антон, надеюсь, ты простишь меня, если я отнесусь к твоей теории со здоровым научным скептицизмом. До тех пор, пока сам там не побываю и не получу убедительных доказательств твоей правоты.
– Разумеется, о чем речь! – улыбнулся Антон, достал из кармана ключ и, не переставая улыбаться, добавил: – Я сделал дубликаты ключей для дверей в обоих отделениях и для аварийного выхода.
– Ладно, схожу при случае, – пробормотал Шпильман, напустив на себя равнодушный вид, взглянул на шахматную доску, взял ферзем коня Антона, клюнув на его приманку, и попал в расставленную ему сеть.
На следующий день желающих побывать в бане оказалось так много, что Антону пришлось составить график посещений и скотчем приклеить его к калитке миквы. Каждой паре отводилось шестьдесят минут, но тем, кто изъявил желание повеселиться вчетвером (нашлись и такие), Антон великодушно выделил два часа. А что такого? Лично ему никто, кроме Кати, был не нужен, но он понимал, что у людей могут быть разные сексуальные предпочтения.
Охранявшая баню женщина в платке бесследно исчезла, поэтому на протяжении четырех дней и четырех ночей здание было в их полном распоряжении. Никто за ними не присматривал, и они вытворяли что хотели. То, что происходило в эти четыре дня, кто-то, конечно, назвал бы Содомом и Гоморрой, но факт остается фактом: примерно двести пятьдесят пожилых репатриантов из России, еще не успев умереть, попали в рай. Мужья и жены снова воспылали страстью друг к другу; мужчины с той же проблемой, что у Антона (как выяснилось, он был такой не один), вернули в эти медовые дни самоуважение; старухи испытали наслаждение, сопоставимое с тем, что пережили в возрасте пятнадцати лет, когда впервые ублажали себя проворными пальчиками под пуховым одеялом. Подавленные сексуальные желания, десятилетиями отравлявшие людям жизнь, наконец-то были утолены. Их души перемешались, как жидкости в сосуде, а тела обрели внутреннее равновесие. У одних из-за непривычной физической нагрузки отнялась поясница; у других после мощного оргазма дрожали руки. По Тополиной аллее прогуливались мужчины и женщины в нескромных прозрачных одеяниях, повсюду слышался громкий раскатистый смех, а супруги, до посещения бани державшиеся на расстоянии нескольких метров друг от друга, теперь расхаживали в обнимку.
– Ну что, стоило репатриироваться в Израиль, а? – через пару дней лукаво подмигнул Антон Шпильману и нажал на кнопку шахматных часов.
– Не знаю, – промычал Шпильман и спрятал своего короля за забором из пешек. – Чтобы сделать окончательный вывод о влиянии стен в бане на потенцию, мне надо провести еще несколько экспериментов. Можешь поставить меня завтра утром первым? И дай мне еще два часа вечером. С Грушковым и его женой.
– На что я только не готов ради науки, – ухмыльнулся Антон и сделал ход ладьей: – Шах и мат.
– Дорогой мистер Мендельштрум, как вам спалось? А долетели как? Нормально? А лимузин вам понравился? Я выделил вам нашего лучшего водителя. Вы это заслужили. Вы пожертвовали нашему городу большую сумму и поступили очень великодушно, а великодушие всегда находит отклик в людских сердцах. Без вашей помощи мы не смогли бы приобщить большую группу репатриантов к традициям иудаизма. И ваша миква – хвала Всевышнему – уже действует. Если бы ваша покойная супруга могла сегодня нас видеть, она бы нами гордилась. Впрочем, кто знает? Может, она действительно нас видит. С небес. У меня был сын, Янука. Он умер, но иногда я чувствую, что…
– Вы отклоняетесь от темы, – шепнул пиарщик на ухо Данино и добавил: – И не забудьте про его спутницу.
– И вы тоже, мадам, – продолжил Данино еще энергичнее. – Вы тоже внесли в это дело немалый вклад, и принимать вас для нас большая честь. Кларнетисты такого класса на нашем фестивале еще не выступали. Знаете, я прослушал вашу пластинку и должен сказать: ваши мелодии проникают в самую душу. Мне это напомнило музыку, которую я слышал в доме своего деда. Правда, там играли не на кларнете, а на арабской лютне, но музыка есть музыка, верно?
– Помолчите немного, – прошептал Данино пиарщик. – Американские богачи привыкли, что слушают их. Дайте ему тоже что-нибудь сказать. И руку из штанов выньте.
Данино закрыл рот и сунул руку за ремень. Они стояли в холле единственной в городе пятизвездочной гостиницы. В холле висела мертвая тишина. Ни стука перетаскиваемых чемоданов. Ни шороха открывающихся дверей лифта. Когда Данино баллотировался на пост мэра, он со всех трибун обещал, что через два года заполняемость отеля достигнет ста процентов, но пока туристы по-прежнему предпочитали останавливаться в поселках или в гостиницах, расположенных на берегу озера-в-котором-нет-воды. Ицхаки наверняка будет разыгрывать эту карту в своей избирательной кампании и издеваться над его обещаниями. «Господи, – одернул себя Данино, – почему я думаю об этом именно сейчас? Откуда у меня в такой радостный день такие мрачные мысли?»
– Спасибо за ваши теплые слова и за ваше гостеприимство, – наконец заговорил Джеремайя Мендельштрум. – В номере мы нашли программу нашего визита. Насколько я понимаю, на сегодня вы запланировали для нас посещение могил праведников. Но душа моя жаждет увидеть микву, а тянуть с удовольствиями в нашем возрасте опасно. Надеюсь, вы меня понимаете?