Эшколь Нево – Медовые дни (страница 43)

Данино тоже пытался скрыть, что произошло в микве в Сибири. Как только уехала скорая, он по совету пиарщика собрал всех очевидцев и заставил поклясться, что никто ни о чем не проболтается.

– Незачем лить воду на мельницу Йермиягу Ицхаки, – объяснил он.

Но соблазн был слишком велик, и один из членов горсовета выдал секрет Ицхаки, а тот взамен пообещал включить его в свой избирательный список. Однако Ицхаки предавать полученную информацию гласности не стал и проявил к Аврааму Данино великодушие, какое могут позволить себе только абсолютно уверенные в своей победе люди. Он пригласил мэра к себе, в расположенное у него во дворе святилище, и хорошо знакомым Данино тоном попросил «закрыть за собой дверь».

– Зря ты не послушался Нетанэля Анихба, – язвительно произнес Ицхаки.

Данино прикинулся непонимающим.

– Я все знаю, Данино, – сказал Ицхаки, наклоняясь к мэру. – Знаю, какую мерзость увидели в микве люди, когда пришли за Мендельштрумом. Знаю, что на мужскую половину заходили женщины. Знаю про алкоголь, знаю про… Ладно, хватит. Мне даже говорить об этом и то противно. Данино, мы оба знаем, что это скандал. Если про это пронюхают журналисты, они от тебя мокрого места не оставят. Но я волнуюсь не за тебя, а за город. Ты представляешь, что станет с нашей репутацией? Что про нас подумают верующие? Как к нам будут относиться туристы? Разве после такого позора мы сможем называть себя Городом праведников? Кто сюда поедет? Сторонники Шабтая Цви и Якова Франка? Что мы сделаем с теми, кто захочет побить их камнями?

– Что ты предлагаешь? – спросил Данино и впервые за два срока своего пребывания на посту мэра со страху не сунул руку в штаны, а подложил под правое бедро.

– Объяви, что снимаешь свою кандидатуру. А я забуду об этой истории. Навсегда.

– Хватайтесь за это предложение обеими руками, – уверенно посоветовал пиарщик из Города грехов, когда они сидели в его немецкой машине, припаркованной на стоянке мэрии. По радио передавали зажигательную сальсу. – В сложившейся ситуации, – сказал он, – это наилучший выход. Отдохнете несколько лет от политики. А на следующих выборах, после того как Ицхаки погрязнет в скандалах, снова выставите свою кандидатуру. Память у наших избирателей короткая, как автомат «узи».

– Но чем я буду все эти годы заниматься? – спросил Данино, в упор глядя на пиарщика. – Вы не понимаете. Я должен все время что-то делать. Когда у меня появляется свободное время, я начинаю думать о Януке. Вижу его щечки… его глазки… Вспоминаю, как они закрылись, когда у него поднялась температура…

– Чем заниматься? – переспросил пиарщик, барабаня пальцами по рулю в ритме сальсы. – Откуда я знаю? Ну откройте винодельню, организуйте производство крафтового вина. В Городе грехов это сейчас нереально модный тренд. Думаю, до вашей глуши он в конце концов тоже доберется. Я больше скажу. Может, я даже войду с вами в долю. Анонимно. Со временем.

– Правда? – усомнился и одновременно приободрился Данино.

– Возможно. Но при условии, что вы не возьмете в долю этого типа, Бен-Цука. Парень он работящий, ничего не скажешь, но я не доверяю вчерашним безбожникам. Кто поменял взгляды один раз, может поменять их и во второй.

Покинув направлявшуюся в микву колонну, Бен-Цук поехал домой. Из-за штабеля сложенных у крыльца газовых баллонов ему навстречу вышла Айелет-Батэль. В глазах у нее застыл немой вопрос.

– Не здесь, – сказал он и повел ее в ближайший переулок.

Но из окна дома, возле которого они стояли, высунулась чья-то голова, и они поспешили уйти в другой переулок. Туда вслед за ними вбежала стайка хохочущих детей, и им пришлось ретироваться в сквер. А в сквере в этот утренний час было слишком много младенцев, жадных до материнского молока, и матерей, жадных до сплетен. Пригнувшись, словно над головами у них свистели пули, они бросились в заброшенный квартал художников и спрятались в полуразрушенном доме. Когда-то в нем жил выдающийся живописец, создавший свою школу, но сейчас там обитали только черные кошки, которые при виде Батэль и Бен-Цука бросились врассыпную.

Проникший в окно луч солнца осветил Батэль, позолотив ее локоны.

– Я беременна, – сказала она.

– Откуда ты знаешь? Прошло же всего несколько…

– Я знаю, – перебила она его и положила руку на живот. – Знаю – и все тут.

– Что ты намерена делать? – спросил он, накрыв ладонью ее руку, лежавшую на животе.

– Мы можем сбежать. Уедем из страны «что люди скажут» как можно дальше и создадим семью. Если ты хочешь, разумеется. Ты хочешь?

В будущем Бен-Цук будет снова и снова возвращаться мыслями к этой минуте и мучиться угрызениями совести.

Одна из черных кошек вернулась посмотреть, ушли ли незваные гости, и заглянула в окно.

Издалека донеслась музыка из фургона мороженщика.

Язык у Бен-Цука словно прирос к гортани.

– Понимаешь… это не так просто. У меня семья. И потом… Будет скандал. Незаконнорожденный ребенок… От нас все отвернутся…

– Я знаю одно: ты отец этого ребенка, и я его хочу, – сказала Батэль-Айелет. – На этот раз я от него не избавлюсь. Так и знай!

– Я понимаю… Не хочешь брать на душу еще один грех… Но даже если… Надо все обдумать… Сообщить жене…

– Я уезжаю завтра утром, – сказала она. – Буду ждать тебя в полночь. Здесь, в этом доме. Придешь – значит, придешь. Нет – пришлю тебе ее свадебные фотографии.

– Чьи фотографии?

– Твоей дочери. И не спрашивай, откуда я знаю, что это дочь.

– Знаешь – и все тут? – спросил Бен-Цук и взял ее руки в свои.

Хотя всего несколько дней назад они страстно занимались любовью, сделал он это очень сдержанно, поэтому она притянула его к себе, взяла за руки и, как будто он был марионеткой, а она кукловодом, положила их себе на бедра.

– Мошик, ты мой настоящий муж, а я твоя настоящая жена. Семь лет мы делали вид, что это не так, и бежали друг от друга как от чумы. Но Всевышний не позволил нам разлучиться.

Мошик медленно кивнул. Айелет-Батэль приняла это за знак согласия. И не она одна. Пока Бен-Цук шел домой, он и сам был уверен, что на этот раз не упустит данный ему Богом шанс все исправить. Когда он поднимался по лестнице, его решение окрепло настолько, что он стал вспоминать, где лежит большой чемодан, который он брал в поездку с семьей на Мертвое море и с тех пор не видел. «На антресолях, наверно», – подумал он, вдохнув проникавший на лестничную площадку из кухни, где располагалась домашняя фабрика солений, запах чеснока с таким наслаждением, словно это был аромат лилий, и посмотрев на красивую фарфоровую табличку «Семейство Бен-Цук» на двери так пристально, словно хотел запечатлеть ее в памяти.

Однако дома его ждал неприятный сюрприз: в гостиной на синем диване лежал с закрытыми глазами и влажным компрессом на лбу младший сын.

– Моше, как хорошо, что ты пришел! – обрадовалась вышедшая ему навстречу из кухни Менуха. – Не знаю, что и делать. Его привезли из детского сада с температурой тридцать восемь и один, а сейчас уже тридцать девять и две. Я уж и холодной водой его обтирала, и компресс сделала, и куриный бульон сварила. Но он к нему даже не притронулся.

– Когда ты в последний раз мерила ему температуру? – спросил Бен-Цук.

– Двадцать минут назад, – сказала Менуха. – А сейчас кладу ему руку на лоб, а он весь горит.

– Давай померим еще раз, – предложил Бен-Цук, и она протянула ему градусник.

– Открой ротик, мой сладкий, – сказал он, наклоняясь к сыну.

– Пап, – сказал тот, приоткрыв один глаз, – а на антресолях чемодана нет. Мы его одолжили дяде Аарону.

– Целый час уже это твердит, – сказала Менуха. – «На антресолях чемодана нет, на антресолях чемодана нет». Ума не приложу, чего он хочет.

– Давай, мой сладкий, открой ротик, – повторил Бен-Цук, пытаясь унять внутреннюю дрожь. – Вот… Папа ставит своему мальчику градусник. Молодец. А теперь закрой. Отлично.

Не успел градусник коснуться губ ребенка, как ртуть поползла вверх: через две минуты перевалила через 40, еще через минуту достигла отметки 40,9.

40,9. Знакомая цифра… Мошику понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где он ее уже слышал. Янука Данино! У него была точно такая температура! Однажды после пятничного ужина они с Данино вышли на балкон, и тот, разоткровенничавшись, рассказал ему про это. Они повезли ребенка в больницу, но было уже поздно.

– Пошли, – сказал Бен-Цук Менухе, подхватывая сына под мышки. – Мы едем в больницу.

– Я только кое-что возьму, – сказала Менуха, надевая головной убор. – Я мигом. – И побежала за псалтырем.

– На антресолях чемодана нет, на антресолях чемодана нет, – бормотал мальчик, обнимая отца за шею, пока тот нес его к машине.

Исходивший от ребенка жар проник сквозь одежду Бен-Цука, расплавив его защитную броню, и его желание бежать с Батэль улетучилось.

– И дался ему этот чемодан, – пробормотала Менуха.

Бен-Цук промолчал, завел машину, дал по газам и проехал перекресток на желтый свет.

– Кстати, он прав, – сказала Менуха дрожащим голосом.

– В смысле? – вздрогнул Бен-Цук.

– Чемодан действительно у Аарона. Я одолжила его ему в праздники, когда они ездили в Умань.

– А-а-а, – сказал Бен-Цук и проехал следующий перекресток на красный свет.

– На антресолях… – начал мальчик, но силы у него кончились и он не договорил.

Бен-Цук взглянул на него в зеркало. Менуха повернула к нему голову. Оба увидели, что веки у ребенка медленно опускаются.