Эшколь Нево – Медовые дни (страница 34)
– Конечно, – в один голос соврали Батэль и Бен-Цук.
– Ничего, этот пройдоха что-нибудь придумает, – пробормотал Наим и подошел к Дайане, остановившейся возле СПН.
– Стена, – расстроенно произнесла она. – Ничего не видно.
– Стена, – согласился Наим. – Они – в смысле военные – думают, что отсюда можно вести наблюдение за базой. Вот и построили стену. А меня арестовали, когда я смотрел на птиц. Но вы не огорчайтесь. Я отвезу вас туда, где нет никаких стен. Хотите? Это недалеко.
– Если вы не собираетесь меня похищать, то хочу, – кивнула Дайана.
– Не пропадай, – прощаясь, сказал ему Бен-Цук. – Я должен заплатить тебе за твою часть работы. И вообще, я хорошо знаю этот город и знаю Данино – наверняка будут и другие проекты. Кроме того, дружище… Я хотел бы, чтобы мы продолжили…
– Боюсь, что это невозможно, – не дал ему договорить Наим.
– Но почему? Из-за ареста? Чтобы ты знал: я никогда не верил, что ты… ну, это самое. Не позволяй этим идиотам испортить тебе…
– Я выхожу из игры, – перебил его Наим (иногда мы принимаем решение посреди разговора с не самым близким человеком).
– Ты что, не хочешь больше заниматься строительством?
– Не хочу больше заниматься ничем, – сказал Наим, который еще сам не до конца верил, что это так. – Хочу сменить обстановку.
Дайана не поняла из речи Наима ни слова, зато услышала дрожь в его голосе, и положила ему на плечо свою руку-крыло. Ей уже приходилось слышать такую же дрожь в голосах деда, отца и старшей сестры, когда те сообщали, что собираются уехать.
– У тебя нет другого выхода, – сказала Батэль Мошику. – Ты должен рассказать мэру о том, что здесь происходит.
– О том, чего здесь
Наим с Дайаной ушли туда, где мир не перегорожен стенами. Посетителей, как обычно, на горизонте не наблюдалось. Даже птицы на деревьях и те не щебетали, предпочитая слушать.
– Так вот почему ты при Наиме как воды в рот набрала? – спросил Бен-Цук.
– В том числе, – ответила Батэль (вообще-то она помалкивала еще и потому, что своим носом с горбинкой Наим напомнил ей мужа, и она испытала чувство вины; но признаваться в этом Мошику она не стала, чтобы его не огорчать). – Так больше не может продолжаться. Это грех по отношению к мэрии и грех по отношению к человеку, давшему деньги на микву.
«А также грех по отношению к нашим супругам, грех по отношению к Богу и грех по отношению к образу жизни, который мы выбрали», – подумал Мошик, но вслух сказал:
– Ты права. Я поговорю с Данино. – Он пообещал себе сделать это сразу по возвращении домой.
Но дома выяснилось, что старшему надо помочь с уроками по арифметике, а потом засорилась раковина. Он прочистил сифон и только собрался принять душ, как раздался телефонный звонок – какой-то незнакомец интересовался покупкой его машины, хотя Бен-Цук не давал никаких объявлений о ее продаже. Менуха окинула его подозрительным взглядом: когда это он решил продать машину? «Ничего я не продаю, – ответил он, удивленный ее подозрительностью, прежде за ней не замечавшейся. – Я понятия не имею, кто этот человек и зачем он позвонил». Он сказал чистую правду, но у него было ощущение, что он врет. Потом он уложил детей спать и сам задремал прямо на полу, возле кровати младшего, который соглашался закрыть глаза, только если папа был рядом. Спал Бен-Цук недолго, минут пятнадцать, не больше, но успел увидеть во сне Айелет. Она ела некошерный бублик, но каждый раз, когда откусывала от него по куску, бублик снова оказывался целым. Когда Бен-Цук проснулся, в доме стояла тишина. Он почувствовал, что проголодался. Обычно в подобных случаях он брал лаваш и доставал из холодильника хумус, но в последние недели, с тех пор как появилась Айелет, он, боясь растолстеть, начал себя ограничивать, поэтому сделал себе большую тарелку салата и заправил его обезжиренным йогуртом. Перекусив, посмотрел на часы – почти двенадцать. Бен-Цук знал, что Данино в это время еще не спит и смотрит в одиночестве детективы, которые берет в видеотеке, но решил, что для звонка поздновато. В спальне он разделся, лег рядом с Менухой, прислушался к ее тихому дыханию, осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал ее в лоб, напомнил себе: «Она мать моих детей» – и поклялся, что завтра же поговорит с Данино. Но назавтра Данино на весь день уехал по делам в Священный город, а там и неделя подошла к концу; между тем Бен-Цук по опыту знал, что накануне Шаббата приставать к Данино с щекотливыми вопросами не стоит. Миновало еще три дня, но Бен-Цук так и не исполнил данного себе и Айелет обещания и не сообщил Данино о том, что происходит в микве. Зато он успел еще раз навестить ее и даже рассказал историю своего бегства с военной базы («Я несся как сумасшедший, не разбирая дороги»). Когда он дошел до эпизода с синим склепом, который увидел, подняв голову с земли, на глазах у Батэль выступили слезы. Это всегда его удивляло: из них двоих плакала она, хотя была сильной, смелой и решительной. Он продолжил свой рассказ о том дне, не скрывая ничего – ни одной самой мелкой подробности, ни одной самой сокровенной мысли; ни с кем и никогда он не говорил с такой прямотой. Внезапно его пронзил страх. Он снова был влюблен в Айелет и ни за что на свете не хотел бы лишиться их невинных встреч, потому что только рядом с ней чувствовал свою принадлежность к человеческому сообществу. Только она знала, кто таится за всеми его многочисленными личинами, которые он привык менять, как меняют одежки.
В воскресенье утром он столкнулся в коридоре с Данино, и тот сообщил ему, что назначил на завтра рабочее совещание по поводу миквы в Сибири.
Бен-Цук понимал, что не сможет солгать мэру.
Раз в неделю Менуха ездила в Священный город навестить сестру Нахалу и ее сына Хананеля.
Протокол визита не менялся никогда. Они с сестрой пили кофе, докладывая друг другу обо всем, что произошло за неделю, а Хананель крутился рядом. Когда кофе был допит, а пирог съеден до последней крошки, Менуха говорила Нахале:
– Иди, сестра. Мы побудем одни.
– Ты уверена, что тебе это не в тягость? – всегда спрашивала Нахала.
– Более чем уверена, – отвечала Менуха.
Игра, в которую играли Менуха с Хананелем, тоже никогда не менялась: они собирали лего.
Мальчик вываливал на пол все детали и сортировал их по цвету, размеру и форме. Затем он делил их на кучки по четыре, шесть и так далее деталей. Менуха ему помогала, как если бы он был директором завода, а она – простой работницей. Спустя время, когда ей казалось, что он в достаточно благодушном настроении, она пыталась ввести в игру какие-нибудь новшества: «Давай соберем дом из красных деталей? Давай построим две башни и перекинем между ними мост?»
Иногда он принимал эти новшества, иногда – отвергал, а иногда – если, например, вдруг включался и начинал тарахтеть холодильник – вскакивал и в гневе швырял детали конструктора в стену или в Менуху. Или убегал в угол, затыкал уши руками и принимался раскачиваться. Поначалу она пугалась его приступов, но постепенно привыкла. Чтобы вернуть его к игре, она пела ему песню – всегда одну и ту же. «Исходил дорог я много, истину везде искал и не раз в своих скитаньях вкус греха познал».
Она не знала, почему Хананель был восприимчив именно этим к строчкам Ади Рана. Воистину неисповедимы пути Господни.
Через два часа возвращалась домой похорошевшая Нахала, и они еще немного болтали. Когда в незримых песочных часах падала на дно последняя песчинка, Нахала с Хананелем шли проводить Менуху до автобусной остановки в конце улицы. Заслышав издалека шум приближающегося автобуса, Хананель обнимал Менуху – слишком крепко, но она не возражала. Нахала тоже ее обнимала, приговаривая: «Что бы я без тебя делала, сестричка?» – и иногда смахивала слезу. У Менухи в такие минуты возникало чувство, знакомое по работе – до замужества – в сиротском приюте: как будто у нее внутри загорался свет – верный знак того, что она сделала что-то хорошее.
Позже, по дороге домой, в Город праведников (а путь до него был неблизкий), она вспоминала, как волновались они с Моше, пока каждому из их сыновей не исполнилось два года. Как пугались, когда им мерещилось, что у них тоже аутизм. И какое облегчение испытывали, когда оказывалось, что это не так, и, стоя на пороге детской, смотрели на спящих малышей. Они стояли рядом, бедро к бедру, плечо к плечу, ощущали исходившее от детских тел тепло и благодарили Всевышнего за милосердие.
Но с тех пор как Мошик взялся строить микву, думала она, глядя на пейзаж за окном автобуса и не видя его, он как будто стал чужим. Да, у него в душе всегда были запретные зоны, куда ей не было ходу, но в последнее время эти зоны так расширились, что слились в единое недоступное пространство. С детьми он еще худо-бедно общается, особенно с младшим, но с ней… Если она к нему подходит, он отшатывается, а стоит ей с ним заговорить, ее слова как будто натыкаются на невидимую стену, которой он себя окружил, и скатываются по ней, не достигая его слуха.
«Сядь на диету! Купи себе новое платье! – с улыбкой сказала Нахала, когда Менуха поделилась с ней своими переживаниями. – Ты старшая сестра, и не мне тебя учить, как растопить сердце мужчины». Менуха постыдилась признаться, что уже садилась на диету и купила новое платье. Моше ничего этого не заметил.