Эшколь Нево – Медовые дни (страница 16)

В тот день он стоял на крыльце ее дома, слушал «Элинор Ригби» и ждал, что ему откроет Израиль. Но дверь ему открыла Айелет.

– Израиль на фабрике, на совещании, – сказала она.

– Жалко, – сказал он. – Мы тут собрались поиграть в баскетбол.

– А мне с вами можно?

– Обычно у нас только мужчины играют, – забормотал он. – Не знаю, что ребята скажут…

– Если будешь все время думать, что скажут другие, ничего в жизни не добьешься, – презрительно бросила она и, на ходу снимая кофточку, добавила: – Заходи. Я сейчас переоденусь. – Повернулась к нему спиной, продемонстрировав бретельки лифчика, и ушла.

Он вошел, скрестив, как прилежный ученик, руки за спиной, огляделся, обнаружил, что у нее огромная коллекция пластинок, и попытался прочесть некоторые имена, но перед глазами у него стоял туман.

– Ну что? Пошли?

На ней были спортивные шорты мужа и его армейская рубашка.

Собравшиеся на баскетбольной площадке мужчины при виде нее немного удивились, но прогнать невестку секретаря правления кибуца не посмели и включили ее в состав одной из команд. Играла она неумело, но азартно, и даже забросила – с подачи Моше – мяч в корзину, после чего в знак благодарности показала ему поднятый вверх большой палец.

Пока они играли, спустились сумерки. Она ждала его на дорожке – стояла, скрестив длинные загорелые ноги и уперев руки в узкие бедра, с выражением легкого нетерпения на лице. Впоследствии он будет видеть его еще не раз.

Он проводил ее до дома и хотел попрощаться (в тот момент она его скорее пугала, чем привлекала), но, поскольку двери в кибуце никогда не запирались, она, не оглянувшись, вошла в дом, как будто не сомневалась, что он последует за ней. Сразу за порогом она сняла рубашку мужа, повернулась к Моше спиной, давая ему еще одну возможность увидеть ее лифчик (уже не черный, а белый), и отправилась в ванную, откуда вышла замотанная в полотенце и велела ему тоже принять душ, чтобы дом не провонял потом, дала чистое полотенце и показала, где стоит швабра. Он вымылся, ликвидировал лужу на полу, но тут сообразил, что ему не во что переодеться. «Может, попросить что-нибудь у Айелет? – мелькнуло у него. – Или это неудобно?» Тут дверь приоткрылась. «Держи», – сказала Айелет, протягивая ему рабочие шорты мужа. Рубашку она ему не принесла.

Когда он вышел из ванной, она сидела на кровати голая. Полотенце валялось на полу. Прежде чем он успел пробормотать извинение и убежать обратно в ванную, она взглянула на него своими медовыми, светящимися на загорелом лице глазами и сказала:

– Посмотри на меня. Я хочу, чтобы ты на меня посмотрел. Не притворяйся невинным, приблудный. Я видела, как ты на меня смотрел. Я хочу увидеть это еще раз.

В первые недели она требовала, чтоб он на нее просто смотрел. Потом – чтобы гладил ее по длинным волосам, как маленькую девочку. Медленно, неторопливо, от лба до затылка. Потом – чтобы лежал рядом, близко-близко, держал ее за руку и отвечал на вопросы, которых никто, кроме нее, ему не задавал.

– Что ты помнишь про свою мать, приблудный?

– Почти ничего.

– А все-таки?

– Платье. Помню, что у нее было зеленое платье.

– Светло-зеленое или темно-зеленое?

– Не знаю.

– А про отца?

– Ничего.

– Не может быть. Попытайся что-нибудь вспомнить. Для меня.

– Зачем тебе?

– Мне все про тебя интересно, глупыш.

– Не могу. Мне было всего четыре года.

– А ты попробуй, приблудный. Странно, что ты ничего не помнишь про своего отца.

– А ты? Ты что-нибудь помнишь?

– Почти все.

– А почему ничего не рассказываешь?

– Не спеши, – говорила она и начинала играть с его пальцами: накрывала их своими и перебирала; от каждого ее прикосновения у него бежали по спине мурашки. В тот момент ему больше ничего не было нужно.

Мальчишки начали приставать к ней уже с четырнадцати лет, подпаивали и лапали, уговаривая: «Да ладно тебе, не кобенься», поэтому терпение Мошика было ей приятно и одновременно возбуждало. Но она не спешила с сексом, зато делилась с ним своими секретами: рассказала, что ей нравится, когда ей целуют мочки ушей; что мать всегда предпочитала ей старшую сестру; что она любит, когда ей ерошат волосы почти до боли, но все же не до боли; что на похоронах отца и сразу после ею владело одно желание – как можно дальше уехать от дома; что в кибуце она убедила начальство не отправлять ее в дом ребенка, а послать работать на плантацию. Она объяснила, как узнать, чего сегодня хочет ее зад – чтобы его погладили или укусили; почему она так уверена – уверена, и все тут, – что, помимо всего этого – анального, банального и очевидного, – существует что-то еще; что если кибуц отвратил их от иудаизма, то должен был – обязан был! – взамен предложить им какую-то серьезную альтернативу, а не оставлять их в слепом неведении; что в песне The Beatles Penny Lane, в переходе от куплета к припеву, есть нечто, наполняющее тебя абсолютным счастьем, и что музыка – это единственная религия, в которую еще худо-бедно стоит верить, а если Бог и есть, то он, скорей всего, диджей.

Они переспали только через два месяца, на окраине кибуца, утром, когда шел сильный, шумевший, как бурная река, дождь. С обоими это случилось впервые. Она впервые спала с мужчиной, которого ее тело и душа желали по-настоящему, а для него это было впервые в прямом смысле слова. Потом они делали это еще много-много раз: днем, когда Израиль был на фабрике, – у нее дома, под звуки песни The Beatles Come Together (она включала громкость на полную, чтоб заглушить свои стоны), и по ночам (Израиль, по словам Айелет, в это время «спал, как мешок с картошкой»), на берегу реки, под сенью папоротников, под журчанье воды, или в заброшенном убежище, сохранившемся с войны Судного дня (Айелет раздобыла ключ), или в прачечной, на старых, вибрирующих стиральных машинах, или в пустующих комнатах общежития для волонтеров, куда они забирались через рваные сетки на окнах. Ее жажда новизны была неутолимой (исключением стал только сеновал, на котором она категорически отказалась этим заниматься – потому что это было банально до пошлости и потому что солома колола ей спину). Несмотря на все это, каким-то чудесным образом («Как будто нас оберегал ангел-хранитель», – сказали бы они, если б знали тогда такие слова) никто, кроме деда Менахема, за весь год ни разу их не застукал. Но дед Менахем в кибуце ни с кем не разговаривал, так что опасности, что про их связь кто-то узнает, не было. Это были их медовые дни.

По четвергам Израиль ездил в Город грехов встречаться с оптовиками, а они – в Портовый город смотреть кино. Добирались по отдельности, на разных автобусах. Мошик на автобусе, отправлявшемся в полпятого, она – на пятичасовом, и он ждал ее у входа в обшарпанную синематеку. С ее приближением у него начинало бешено колотиться сердце, но обнимать себя она ему запретила. Строго-настрого. Даже попкорн, по ее настоянию, они покупали порознь. Две маленькие картонные коробки.

Фильмы выбирала она. Всегда грустные, всегда те, что уже видела. «Хочу, чтобы ты тоже посмотрел, – объясняла она в ответ на его удивление. – И я посмотрю вместе с тобой».

Садились они в дальнем углу, у стены, и, даже если в зале было пусто, не касались друг друга.

Они смотрели «Мы так любили друг друга», «Птаху», «Мир по Гарпу»… По его мнению, это были хорошие фильмы, хотя действовали на него по-разному. На «Джорджии» он даже пустил слезу, а он был не из сентиментальных (только этого ему не хватало – чтобы в кибуце решили, что он, «приблудный», плакса). Но там звучала песня Рэя Чарльза Georgia on my mind и было многое другое, что не так просто описать словами. «Возможно, нас больше всего потрясают не те фильмы, которые напоминают нам наше прошлое, а те, которые предсказывают нам будущее?» – подумал он тогда.

Когда в конце фильма зажегся свет, он повернулся к Айелет, и она увидела, что глаза у него блестят. «Ты плакал?» – спросила она, и он медленно, смущенно кивнул. Она гордо улыбнулась, погладила его по соленой щеке, нарушив строгие правила, которые сама же установила, наклонилась к его уху и прошептала: «Ничто не заводит меня сильнее, чем плачущий мужчина».

За день до его ухода в армию она сказала Израилю, что едет на семинар на тему «Образ “другого” в кино», сняла в Городке-на-границе номер в гостинице «Вершины» и вознамерилась заласкать Моше до такой степени, чтоб он застонал. Потому что стонала всегда только она, а он молчал. И он стонал. Специально ради нее. Чтобы сделать ее счастливой. И она была счастлива. И требовала делать это еще и еще. Во всех привычных позах и в нескольких новых. Чтобы дать пищу его воображению, когда для него – в учебке десантной части и на офицерских курсах – настанут трудные деньки. После того как они насладились друг другом и лежали в гостиничной кровати на спине, она повернулась к нему, придвинулась близко-близко и рассказала то, чего не рассказывала никому и никогда.

Даже Израилю она не рассказывала про ту ночь, когда ее отец… Вернее, рассказывала, но не все. Она говорила, глядя Моше прямо в глаза, и ни разу не отвернулась. Словно боялась, что, стоит ей отвернуться, вся ее смелость испарится. Но ее пухлая, словно созданная для поцелуев нижняя губа все время дрожала.

– Ты в шоке? – спросила она, закончив свой рассказ.