Эшколь Нево – Медовые дни (страница 15)
– А ты знала, что Антон не видит анемоны? – спросил Даниэль, указывая на три краснеющих в зеленой траве цветка.
– Знала.
– А если ему их показать, то видит! Правда, странно?
– Пойдем дальше, внучек. Я не могу долго стоять на одном месте: коленки болят.
– А ты знала, что Антон умеет разговаривать с коровами? – спросил Даниэль, указывая на двух коров, пасущихся в долине.
– Нет, не знала.
– Он подходит к ним близко-близко – он их вообще не боится! – и разговаривает с ними на их мумуйском языке! – сказал Даниэль и рассмеялся.
Когда он смеется, то щурит глаза и становится немного похож на нее.
– Даник, – осторожно спросила она, – а как там… та девочка из твоего класса? Соня.
– Шони, – сердито поправил ее Даниэль. – И вообще: про нее я говорю только с Антоном.
– А со мной? Со мной нельзя?
– Бабушка! Все, хватит!
Даниэль единственный понравился Антону в новой стране. Все остальное, по его мнению, не заслуживало ничего, кроме насмешки: русские песни по радио со словами на иврите; ортодоксы, летом щеголяющие в строгих костюмах; мужчины за чашкой кофе с молоком; арабское блюдо фалафель, которое евреи почему-то считают принадлежностью своей национальной кухни; доска объявлений, обклеенная афишами о детских спектаклях, хотя в квартале нет ни одного ребенка. И местные женщины в невероятно уродливых разноцветных ортопедических босоножках. И кибуц, где изготавливают эти босоножки, – обитателям квартала Источник Гордости устроили туда экскурсию, и русскоязычный гид долго пичкал их рассказом о коммунистических взглядах основателей кибуца, после чего их повели на фабрику, где предложили купить босоножки с огромной скидкой. И изумление директора фабрики, высокого мужчины по имени Израиль (ну не идиотизм – называть человека именем страны?), их дружным отказом приобрести хотя бы по одной паре («спасибо, но мы привыкли к более красивой обуви, а в нашем возрасте трудно менять привычки»). И странные названия лекарств: акамол, дексамол, какамол… А глава оппозиции, имя которого похоже на детское прозвище? А жалкие короткие дожди? А снег, тающий быстрее, чем успевает выпасть? А отец Даниэля, которого он, Антон, сравнил с шахматной ладьей? Все это служило ему предметом беспрестанных издевок.
Катя смеялась вместе с ним, но понимала, что улыбка может исчезнуть с его лица в любой момент. Когда в их квартале появились военные и он заперся в спальне, она была к этому готова, но тогда ему удалось совладать с собой. А вот сейчас…
Она точно знала, что стало последней каплей. Он утверждал, что она заблуждается и дело совсем не в этом, но она не сомневалась: он впал в тоску, когда остановилось строительство шахматного клуба. От мыслей об этом клубе у него распалялось воображение, и он охотно делился ими с ней.
– По стенам сделаем книжные полки, – мечтал он. – Каждый принесет по нескольку книг из личной библиотеки. Будем показывать фильмы. Надеюсь, Яша согласится поиграть для нас на скрипке. Ну? Как тебе?
– По-моему, здорово, – отвечала она, зная, как не хватает ему культурных развлечений.
– Разве можно жить без спектаклей и концертов? – сокрушался он перед сном, в темноте (при свете дня он никогда не позволял себе ныть). – Без них дни становятся похожими один на другой.
– Ты совершенно прав, – говорила она, в отличие от него не слишком страдавшая от отсутствия подобных мероприятий, которые ей вполне заменяли их вечерние разговоры. Но раз уж для него это было так важно, она вместе с ним следила за тем, как продвигается стройка. Стройка продвигалась медленно, а потом и вовсе остановилась. Ни на одно из своих писем в мэрию Антон не получил ответа. Он целыми днями сидел дома перед телевизором и смотрел все передачи подряд, хотя не понимал ни слова. Если кому-нибудь из жителей квартала случалось захлопнуть дверь, он собирался с силами и шел его выручать, после чего сразу возвращался домой, решительно отказываясь остаться пропустить по рюмке, как делал раньше. Им владела апатия; он даже не снимал кружевную салфетку, треугольником свисавшую с телевизора и закрывавшую пол-экрана; Катя подходила и поднимала ее сама…
– Бабушка, смотри! – Даниэль дотронулся до ее руки. – Строительство клуба возобновилось!
– Не может быть! – Она окинула грустным взглядом беспорядочно разбросанные доски и кирпичи. – Тебе показалось, Даниэль.
– Нет, не показалось! – стоял на своем мальчик. – В прошлую субботу этой стены здесь не было.
– Не думаю, что…
– Ой, смотри! – с радостью детектива, нашедшего улику, закричал Даниэль. – Тут чьи-то следы!
Она подошла ближе. Мальчик не ошибся: это были свежие следы.
– Ну, не знаю, – неуверенно произнесла она.
– Пойдем домой! Расскажем Антону!
– Ни в коем случае!
– Но почему, бабушка?
– Потому что, если окажется, что ты ошибся, он расстроится.
– Но сначала обрадуется!
– Да, но… Даниэль, если я куплю тебе мороженое, а потом скажу, что есть его не разрешаю, ты ведь на меня рассердишься, правда? Спросишь: «Бабушка, зачем же ты его купила?»
– Это неудачный пример.
– Почему?
– Потому что мне уже десять лет, бабушка, и я уже не так, как раньше, люблю мороженое. И… пирожки тоже.
– Тебе не нравятся мои пирожки с мясом?
– Уже… уже не так сильно.
– Почему же тогда ты их так уплетаешь?
– Чтобы тебя порадовать.
– Постой-постой. А что тебе нравится?
– Фалафель.
– Фалафель?
– Да. Ты никогда не делаешь мне фалафель. А Антон все время усталый. И никаких игр у вас нет. Только шахматы. Я вообще не понимаю, почему я должен все время к вам ездить. Почему вы не такие, как другие дедушки и бабушки? Почему не переезжаете к нам? Когда я спрашиваю вас, вы говорите одно, а когда спрашиваю маму, она говорит совсем другое. Я хочу знать правду!
– Иногда, мой мальчик, правд несколько, – ответила Катя. – Особенно когда речь идет о семье. Семья – это штука сложная. А наша семья и подавно.
– Опять ты говоришь так, что я ничего не понимаю. Мне это уже надоело! И по аллее ходить надоело! Давай лучше съездим в центр? Фалафеля купим…
– Хорошо, Даниэль, – вздохнула она. – Съездим в центр. Только обещай мне, что не скажешь Антону про клуб. Обещаешь?
Если верить Менухе, у нее настали критические дни. В последнее время у Бен-Цука складывалось впечатление, что промежутки между ними становятся все короче. Что Менуха его обманывает. На самом деле он не сомневался, что она его обманывает, но прямо сказать ей об этом не осмеливался. Чтобы не лишиться последней малости – «секса для бедных», как он это называл, – деловитого и безрадостного соития, каким она милостиво одаривала его раз в месяц, по пятницам, утром, отведя детей в садик. Он оставался лежать в постели, опустошенный, но неудовлетворенный, а она торопливо вставала и шла в ванную, мыться («чтобы не воспалилось»). Он лежал, голый, укрывшись одеялом, и ждал, что она вернется, хотя знал, что этого не будет. Она вытрется после душа, оденется и пойдет солить лосося к пятничному ужину.
Он понимал, что так быть не должно, и это его мучило. Телесная близость должна доставлять мужчине и женщине радость. Когда-то у него была Айелет, его возлюбленная лань. Он долгие семь лет успешно вытеснял ее из своих мыслей, но сейчас по какой-то непонятной причине она снова ими завладела. Данино снял с него все прочие обязанности и приказал: «Дострой микву. В данный момент для нас нет ничего важнее». Поэтому он с раннего утра приезжал на стройку и не уходил до наступления темноты. Бил по зубилу – и думал об Айелет. Включал перфоратор – и думал об Айелет. Сваривал трубы – и думал об Айелет.
В первые дни он еще пытался сопротивляться, заставлял себя думать о другом и молиться, но его глаз упорно выхватывал из текста молитвы одни и те же буквы – А, Й, Е, Л, Е, Т, – словно это был зашитый в него секретный код. Он даже решил, что это знак, посланный ему свыше: «Ладно, в последний раз позволю себе предаться этим нечистым воспоминаниям, а затем окончательно изгоню их из своего сознания и очищусь».
Между тем воспоминания его совсем не потускнели. Прошло уже семь лет, а они не потеряли ни яркости, ни полноты. Он помнил даже запахи. Например, слабый запах чуть подгнивших фруктов, встретивший его на крыльце ее дома, когда он впервые позвонил в звонок и вместо обычного «дзинь-дзинь» услышал песню
– Как же я ненавижу эти босоножки! – призналась она Моше позднее, когда они сошлись ближе. – Ненавижу их запах, которым провонял мой муж, ненавижу слово «ортопедические»… Слышать его больше не могу! Если кто-нибудь при мне еще раз скажет «ортопедические» – я заору! Все модели босоножек ненавижу! И старые, с металлической застежкой, и новые, без застежки! Я знаю, что шокирую всех своими высокими каблуками, потому что они не соответствуют коммунистической идеологии кибуца и выглядят слишком сексуально. А тебя, Мошик, они возбуждают? Я же вижу, как ты смотришь на мои ноги. Всегда так на меня смотри! Это мне в тебе и нравится. Сразу понравилось. Помнишь день нашего знакомства?