Эшколь Нево – Медовые дни (страница 14)
Наим испугался, что сейчас тот размахнется и врежет ему кулаком в челюсть, но следователь вернулся на свое место, взял ручку и нацелил перо на лежащий перед ним лист бумаги.
– На каких птиц ты смотрел? Я записываю.
– В смысле вы хотите знать их названия?
– Да.
– Птиц?
– Да.
– Ладно. Ну, значит, там был чеглок. Еще был серебристый чеглок, был малый подорлик…
– Отлично, продолжай. Почему ты остановился?
– Я видел серого журавля, черногорлого чекана, пеночку-теньковку, зяблика обыкновенного…
– Постой. Зяб-лик о-бык-но-вен-ный. Как интересно. Расскажи мне о зяблике обыкновенном.
– Рассказать? Что именно?
– Как он выглядит?
– Ну, у него довольно широкие крылья с двумя белыми пятнами. Его латинское название –
– Недурно… Ты, я смотрю, наизусть выучил определитель птиц. Классную легенду тебе сочинили. А теперь серьезно. Кто приказал тебе наблюдать за базой? Назови мне имена своих кураторов. Не птиц, а кураторов.
– Но у меня нет кураторов, господин следователь. Клянусь вам. Я только смотрел…
– Жалко, птенчик. Ты по маме не скучаешь? По млухии, которую она готовит по пятницам? Хочешь провести здесь всю жизнь?
Кто именно пришел к Наиму, ему не сказали, бросили только: «К тебе посетитель» – и вывели из камеры. «Мать? Отец?» – с надеждой думал он. А может, это та женщина из его снов? Длинноногая, с дерзкими глазами… Но это оказался всего-навсего Бен-Цук, и Наиму стоило немалого труда скрыть разочарование. Этому-то что от него нужно?
– Вот, пришел узнать, как у тебя дела.
– Спасибо, плохо. Меня без конца допрашивают и подозревают в том, чего я не делал. Они требуют, чтобы я признался, хотя я ни в чем не виноват. Ты же знаешь, что я всегда интересовался птицами. Потому и взял с собой бинокль.
– Знаю, – сказал Бен-Цук. – Я даже принес тебе журнал орнитологической ассоциации «Крылья» и купил новое издание определителя. Вот. В сумке они немножко помялись, но ты их разгладишь. И прошу прощения за подарочную упаковку. Продавщица настояла.
– Спасибо, – ответил Наим. – Очень мило с твоей стороны. Но лучше бы ты меня отсюда вытащил.
– Я над этим работаю. С этой базой не все так просто. Она… жутко секретная.
Оба помолчали. Наим поерзал на стуле. Присутствие Бен-Цука его угнетало. По правде говоря, нервозность Бен-Цука смущала его и раньше, но, с другой стороны, в камере его ждало нечто еще более гнетущее – одиночество.
– А что… Что там с миквой? – с вялым любопытством поинтересовался Наим. – Кто-нибудь ее строит?
– Я, – признался Бен-Цук. – Кроме меня, никого не утвердили.
– Ты? Но ты же не умеешь, – удивился Наим. – У тебя нет опыта.
– В кибуце… Перед тем как… В общем, в прежней жизни я работал на стройке. Построил целый корпус обувной фабрики. Но миква для меня – дело новое. Поэтому я советуюсь, с кем могу, читаю книги. Пока что соорудил стену, которая перекрывает обзор базы, а завтра приступаю к самой микве. Но мне не все понятно. Например, на какой высоте должны находиться окна? Есть ли какое-то правило? Или их можно расположить по своему усмотрению?
– Окна по всему периметру должны быть расположены высоко, как и система вентиляции внутренних помещений. Но главное, это чтобы любое отверстие во внешних стенах располагалось выше человеческого роста. Чтобы никто, не приведи бог, не мог заглянуть внутрь.
– Да? Хорошо… А сколько камер… в смысле душевых кабин ты сделал бы из расчета на двенадцать человек?
Наим ответил Бен-Цуку на все вопросы, не скупясь на подробности. Бен-Цук жадно впитывал каждое его слово. Он достал собственноручно составленный чертеж миквы и сделал на нем несколько пометок. Убрав чертеж в карман рубашки, он почувствовал, что должен сказать Наиму что-нибудь хорошее, отплатить ему добром за добро, и завел рассказ об одном праведнике, ребе Элиазаре Амудаи, который во время антиримского восстания в Бейтаре поддерживал Бар-Кохбу и был несправедливо обвинен в предательстве. Не успев довести рассказ до конца, он вдруг вспомнил, что подозрения Бар-Кохбы все-таки подтвердились и ребе Элиазар Амудаи был забит ногами. Бен-Цук умолк на полуслове, но после недолгой паузы переключился на притчу о пчеле, которая, устав, опустилась на быка отдохнуть, но так его боялась, что ужалила. Но и эта история замерла у него на губах далеко до финала. В итоге Бен-Цук просто похлопал Наима по плечу.
– Ты отсюда выберешься, поверь мне, – промямлил он. – Правда всегда торжествует.
– Надеюсь.
– В любом случае, дружище, – добавил Бен-Цук, – я не оставлю попыток тебе помочь.
– Хорошо, – ответил Наим, и никто не сказал бы, чего в его тоне было больше – благодарности или иронии.
Он вернулся к себе в камеру, снял с определителя подарочную упаковку и лег у окна под таким углом, чтобы видеть кусочек неба. Он ни на что не надеялся, ничего не хотел, ни о чем не думал.
Мимо пролетела пара стрижей. За ними – пара трясогузок. А потом – одинокий удод с опущенным хохолком.
Катя не знала, как долго на этот раз у Антона продлится депрессия, и в субботу утром сама повела Даниэля на прогулку. Поначалу мальчик пытался втянуть ее в разговор, как привык, гуляя с Антоном, но по ее молчанию понял, что в столь ранний час она мало расположена к болтовне, и оставил свои попытки.
«Умный у меня внук, – думала она. – Как все, кому приходится выкручиваться. У него просто нет другого выхода. Родители его достали. Ему всего десять лет, а он уже семь раз успел поменять дом». После каждого переезда Таня, убеждая ее, а может быть и себя, неизменно повторяла: «Мы решили все начать заново». Но для ребенка «новое начало» означает расставание со старым, и каждое из них оседает у него на сердце каплями печали, которые постепенно превращаются в сталактиты. А сердце ребенка – маленькое, и в нем нет места для сталактитов. Катя не понимала, почему они, по крайней мере, не хотят родить ему младшего брата, который вместе с ним будет переезжать с квартиры на квартиру. Они хотя бы стали меньше на него давить. «За контрольную по математике Даник получил всего девяносто два балла», – сказала ей Таня неделю назад. «Всего девяносто два? Да чего они от него хотят? И почему не ведут его к дантисту? Так заняты собой, что не видят, что ему нужно выпрямлять зубы? Впрочем, не удивлюсь, если окажется, что прекрасно видят, но не хотят тратить деньги. На новый телевизор у них деньги есть, а на здоровье сына… Обойдется!»
Катя никогда не делилась этими мыслями с Таней. Разговаривать с холериком – все равно что ходить по лезвию бритвы. Если они поссорятся, Таня запретит Даниэлю к ним приезжать. Просто чтобы показать, кто в доме хозяин. Катя этого не перенесет. Она слишком любит этого мальчика, который молча шагает рядом с ней, держа в каждой руке по палке: время от времени он втыкает их перед собой в землю и перемещается вперед, опираясь только на руки. Как альпинист.
Она протянула руку и погладила его по шелковистым волосам. Он ответил легким наклоном головы и улыбнулся, а ей вспомнились слова Антона, которые он часто ей повторял: «Катя, мы ему не родители. Не мы его воспитываем. Все, что мы можем, – это уделять ему максимум внимания, когда он к нам приезжает, чтобы он знал, что здесь ему всегда рады, и неважно, какую оценку он получил по математике. В наших силах открыть перед ним новые горизонты: научить без ключа открывать запертую дверь, объяснить, что к большинству вещей в жизни можно относиться с юмором, и, конечно, играть с ним в шахматы».
Но в эту субботу, с грустью думала Катя, они не сыграли в шахматы ни одной партии. Мэрия не ответила Антону на его предложение построить клуб силами мужчин квартала, и из-за этого – но только ли из-за этого? – ему так плохо. Но разве ребенку объяснишь, что у Антона депрессия? Поэтому она говорит, что он просто устал. Очень устал. Вот только мальчик чувствует, когда его обманывают. Может быть, он уже понимает, что это и значит быть взрослым – называть «усталостью» то, что человеку просто плохо.
Они шагали рядом по Тополиной аллее – она и сын ее дочери, похожий на своего отца. Она была рада шагать по аллее, потому что с того вечера, когда Антон незадолго до захода солнца в последний раз положил ей руку на плечо и сказал: «Ну что, котик, пошли?» – миновало уже много дней.
Она, разумеется, знала, что это случится. Вот уже несколько недель ее так и подмывало сказать Антону: «Я же тебе говорила». Но она молчала. Она не девочка, и ей хорошо известно, что никакое «Я же тебе говорила» еще не убедило ни одного мужчину. Как, впрочем, и ни одну женщину. Подобного рода замечания только вызывают в них злость.
На самом деле она еще там говорила ему, что, какой бы сильной ни была их любовь, этого для него слишком мало: «В стране евреев тебе нечего будет делать, и ты почувствуешь себя несчастным. Ты не хочешь признавать, – добавила она, – отказываешься признать, что твоя депрессия – это болезнь. Ты готов ехать со мной, и это, конечно, очень романтично, но мой ответ: “Нет”. Я не возьму тебя с собой – ради твоего же блага».
На что он возразил, что не позволит ей решать за него. Он уже в таком возрасте, когда люди принимают решения самостоятельно. В ночь перед отъездом, когда чемоданы были упакованы, а контейнеры отправлены в Израиль, он сказал: «Катя! Даже если выяснится, что я совершаю ошибку, это будет прекрасная ошибка!»