Эшколь Нево – Медовые дни (страница 18)

Он переключил перфоратор, которым сверлил стену миквы, на более высокую скорость, чтобы заглушить одолевавшие его мысли, но это не помогло; они продолжали метаться у него в мозгу.

…В любом случае, замешкавшись тогда с ответом, он упустил свою суженую, ту, что была ему напророчена за сорок дней до его рождения, и, хуже того, своей нерешительностью убил их ребенка. Да, сейчас у них был бы ребенок… Ему было бы семь лет…

«Господи Боже мой! Да какая разница, какой ребенок мог бы у тебя быть? – разозлился он на себя. – Главное – это дети, которые есть у тебя сейчас!»

Он торопливо выбрался из миквы и позвонил домой. Трубку сняла Менуха.

– Хочу поговорить с детьми, – сказал он.

– Что-то случилось? – удивилась она.

– Нет, ничего, просто так… Соскучился.

– К старшему пришел друг. Не хочу им мешать.

– Тогда позови младшего. – В его голосе звучала мольба.

Младший сын взял трубку, но он еще не научился правильно держать ее, и его было плохо слышно. Как будто он находился где-то далеко.

– Папа?

– Да, это я. Как поживаешь, малыш?

– Папа, ты где?

Разговаривая по телефону, Бен-Цук обычно представлял себе собеседника (какое у него сейчас выражение лица, как он расхаживает с трубкой по комнате) и всегда думал, что так делают все. Но однажды, в ночь любви, он рассказал об этом Айелет, и та засмеялась и сказала, что это его индивидуальная особенность. Вот и сейчас, разговаривая с сыном, он представлял себе его лицо. И вдруг – как нечистый попутал! – вместо сына у него перед глазами возник ребенок Айелет. Ребенок, который так и не родился. Красивым лицом он походил на Айелет, а густыми жесткими волосами – на Бен-Цука.

Почему она завладела его мыслями именно сейчас? Да еще с такой силой? Какой знак подавал ему Всевышний?

– Я на работе, солнышко, – ответил он сыну. – Папа на работе.

Антон утверждал, что накрывшая его мутная волна объясняется химической реакцией в мозгу и что все это временно. Катя ему не перечила. Наверное, так ему легче жить. Но в воскресенье, когда, еще раз сходив взглянуть на стройку, она сказала ему, что слышала доносящиеся изнутри звуки работ, у него в глазах зажегся знакомый огонек. Он загорался каждый раз, когда что-то вызывало в нем любопытство, когда он чем-то увлекался или что-то задумывал.

Впрочем, он не сразу решился встать с постели и провалялся еще сутки, но затем поднялся, сходил (правда, в домашних тапочках, но довольно бодрым шагом) посмотреть на стройку своими глазами, обнаружил возведенные стены, вернулся домой, взял лист бумаги, начертил таблицу с расписанием игр в первом сезоне и, прихватив с собою Катю, отправился вербовать участников турнира.

Целый месяц они обходили дом за домом, уговаривая соседей записываться в шахматную лигу. Месяц это заняло потому, что у них в квартале считалось неприличным просто зайти на минутку. Надо посидеть, выпить коньяку, поесть квашеной капусты с вареной картошкой, выпить кофе без молока, отведать торта «Наполеон» с толстым слоем крема, попутно обмениваясь анекдотами, жалуясь на жизнь и пересказывая друг другу последние сплетни. В результате они узнали, что Анна Новикова уже купила билет в Нью-Йорк и через два месяца едет туда попытать удачи, а дочь Галины и Миши зовет родителей к себе, в Город-в-пустыне, где очень тяжелый климат. Они-то сами еще туда-сюда, но вот оба их чау-чау, Руслан и Лолита, не перенесут такой жары. Если, конечно, не состричь им шерсть и не лишить их всей красоты!

Никита – после трех рюмок водки – поделился с ними идеями сразу двух фильмов про их квартал и признался, что не знает, какую из них предложить великому Михалкову («Только никому про это не рассказывайте, ладно?»). По сюжету первого в Израиль приезжает шпион-кагэбэшник с заданием следить за военной базой. Он селится в их квартале, старается выполнить задание, но теплый климат и любовь к местной женщине побуждают его к дезертирству. Однако женщина оказывается не так проста, как он думал, и все идет наперекосяк. Фабула второго строится вокруг того, что в их квартале действует некий фактор, не позволяющий людям умирать. Старик, брат-близнец которого умер еще в России, делает несколько попыток покончить с собой, чтобы воссоединиться с братом, но у него ничего не получается.

– Ну? Какая идея, по-вашему, лучше? – спросил Никита.

Кате больше понравилась первая, потому что там есть любовь; Антону – вторая.

– Почему? – испугался Никита.

– Чтобы ты нервничал, – расхохотался Антон.

Шпильманы, к которым они зашли после Никиты, рассказали, что их внука распределили на секретную военную базу, в спецотдел для русскоговорящих, и теперь во время каждой вечерней прогулки они носят ему колбасу и соленья. Он выбирается из чрева земли, выходит к воротам, берет у них продукты и говорит: «Не смейте больше здесь показываться!»

– Обещаю, что в нашем клубе вы всегда будете желанными гостями! – ввернул Антон, переводя разговор на интересующую его тему.

– Погоди, – усомнился Шпильман. – Почему ты так уверен, что это здание строится под клуб? У тебя есть доказательства?

– Логическое мышление – вот мои доказательства! Если боишься мне проиграть, так и скажи. Не ходи вокруг да около.

– Еще посмотрим, пешка, кто кому проиграет, – фыркнул Шпильман, достал из кармана рубашки авторучку и вписал свое имя в список участников турнира.

Грушков пожаловался им на жену:

– После того как мы приехали в Израиль, она пристрастилась к этой новой игрушке, к интернету, и теперь со мной не только не разговаривает, но и не спит. Весь день клюет носом, потому что по ночам режется в покер. С геймерами из России.

– Я ее не осуждаю, – сказал Антон, и вилка Грушкова, ожидавшего хоть немного сочувствия к своим страданиям, с наколотым на нее куском жирной селедки застыла на полпути между тарелкой и его ртом. – Я не осуждаю ее, – пояснил Антон, – потому что до сих пор нам было здесь нечем заняться. Но скоро все изменится. Откроем клуб и создадим на его базе шахматную лигу.

– Шахматную? – встрепенулся Грушков. – Моя жена обожает шахматы. В России она была чемпионкой среди женщин.

– Тогда поговори с ней, когда она проснется, – попросил Антон. – И скажи, что я записал ее на турнир. Хорошо?

К концу месяца турнирная таблица Антона заполнилась именами. Расписание на первый сезон было составлено. Рядом со своим именем он приписал имя Даниэля, хотя знал, что тот сможет приезжать только на выходные, и Катя подумала: «Вот за такие мелочи я его и люблю».

Оставалось дождаться открытия клуба.

Каждый вечер они проверяли, как движется строительство. Уже были возведены все четыре стены, скрывавшие происходящее внутри, а вход на территорию преграждал железный забор. Судя по количеству техники и наличию наружной штукатурки, стройка близилась к завершению.

– У меня очень хорошие предчувствия, – сказал Антон Кате.

Они шли по Тополиной аллее. Справа от них, за оградой, конь с красивым крупом перепрыгивал через высокие валуны, как будто брал спортивные барьеры.

– У меня такое ощущение, – добавил Антон, обнимая Катю за талию и прижимая к себе, – у меня такое ощущение, что мой организм просыпается от спячки.

– Я рада, Антон, – ответила Катя, и вдруг почувствовала, до чего она устала.

Устала от скачков его настроения, от этих бесконечных качелей – то вверх, то вниз.

Устала от его неуравновешенности, вынуждающей ее постоянно быть рассудительной, спокойной и прозорливой.

Устала от его секретов. Чем упрямее он отказывался ими делиться, тем больше она о них думала.

Она вообще устала от мужчин. Вначале тебе кажется, что они будут заботиться о тебе, а в реальности это ты заботишься о них.

«Вскочить бы сейчас на этого красивого коня да ускакать. Перемахнуть через заборы, а потом и через горы… Снова стать семнадцатилетней девушкой, еще ничего не знающей ни о мужчинах, ни о собственном будущем…»

По возвращении домой она позвонила в Город вина своей единственной дочери.

– У меня хорошие новости, – сказала единственная дочь голосом, каким сообщают плохие.

– Что за новости?

– Алексу повышают зарплату. Сегодня сказали. Не на столько, на сколько он просил, но повышают.

– Здорово.

– Может, в следующем году переедем в квартиру побольше. У нас тут строится новый микрорайон. Поселок нобелевских лауреатов. Красиво звучит, правда? И цены на квартиры приемлемые. И вообще, мы хотим начать все сначала.

– Замечательно.

Обе замолчали. Дальнейший разговор шел у них без единого слова.

«Сейчас, – думала Катя, – она должна предложить мне переехать к ним, в их новую квартиру».

«Она надеется, – думала единственная дочь, – что я предложу ей жить с нами, в новой квартире».

«Антон ни за какие коврижки не согласится с ними жить, – думала Катя, – но все равно…»

«Алекс и Антон в одном доме? – думала единственная дочь. – Ни за что».

«Она такая же, как ее отец, – думала Катя. – В решающий момент ее как ветром сдувает».

«Антон! – думала единственная дочь. – Слесарь, вообразивший себя Каспаровым. А сам мизинца папиного не стоит».

«Сколько мы будем так молчать? – думала Катя. – Это уже даже неприлично».

«Сколько мы будем так молчать? – думала единственная дочь. – Это уже действует на нервы».

– Ну, – спросила Катя, – как там Даник? – А про себя подумала: «Похоже на задачку по математике. Если A любит Б и В любит Б, то для A и В безопаснее всего говорить про Б».