Эрнст Питаваль – Красная королева (страница 93)

Но и тут за ним последовал неутомимый лэрд де Гранж.

Босвель бежал дальше на четырех судах, наполненных его приверженцами. Потерпев крушение при одной из морских битв и загнанный бурей, он очутился в Ирландии, где его судьба приняла еще худший оборот.

Над городом Белфастом и окружающими его горами нависли тяжелые тучи – предвестницы сильной, разрушительной бури. Еще накануне вечером темно-серые облака свесились с горизонта к морю, как бы образуя гигантскую непроницаемую стену, а на другое утро лучи солнца не могли разделить эту темную массу, сгущавшуюся все сильнее и сильнее. Не успело солнце скрыться за горами, как сверкнула молния, разрывая облака, и оглушительный удар грома прокатился над землей и заставил ее задрожать. С этого момента началась неистовая гроза. Точно огненные змеи извивались голубовато-синие полосы молний; со всех сторон гремел гром, к которому со свистом примешивались завывания ветра и потоки дождя. Казалось, что наступил конец света.

По-видимому, жители Белфаста, его предместий и маленького городка Граве заранее приготовились к грозе, и потому все улицы были совершенно пусты, как только началась буря. Только иногда мелькали фигуры запоздавших прохожих, которые теперь торопились спрятаться от непогоды.

К числу их принадлежал и молодой человек, при первом ударе грома приблизившийся к набережной городка Граве; он выскочил на землю и, привязав лодку, торопливо направился к одному из домиков в восточной части города. Едва успел он добежать до жалкой, ветхой избушки, как разразилась сильнейшая гроза. Молодой человек захлопнул наружную дверь и вошел в комнату, тускло освещенную маленькой лампой. К завыванию ветра и ударам грома примешивались глубокие, тяжелые стоны. Последние доносились из угла комнаты, где стояла убогая кровать, на которой корчилось от жестоких страданий человеческое существо. Блеск молнии освещал через незавешенное окно эту жалкую фигуру.

Вошедший взглянул в угол, но не торопился подойти к страдающему. На его мрачном лице ясно отпечатывалось неудовольствие по поводу разыгравшейся непогоды, но не было и следа участия к больному. При слабом свете лампы можно было видеть, что молодой человек обладает высокой, стройной фигурой и красивым, бледным лицом, обрамленным черными волосами. Его костюм заключался в круглой шляпе, короткой куртке и полотняных шароварах, которые носили все матросы той местности.

Молодой человек остановился неподвижно на пороге. Гроза усиливалась; раскаты грома повторялись все чаще и чаще, и все громче и громче стонал больной, точно гроза увеличивала его страдание.

– Джон, сын мой, ты здесь? – слабым голосом спросил он. – Если бы еще немножко, ты уже не застал бы меня в живых. Отчего ты не приходил так долго и оставил меня здесь без всякой помощи?

При первых же словах больного тень пробежала по бледному лицу Джона и его лоб гневно нахмурился.

– Я постоянно при вас, – недовольным тоном возразил он, – отлучился я ненадолго и только потому, что вы сами послали меня в гавань, где у меня была работа.

– Правда, правда, – прохрипел больной, – но я не думал, что мой конец так близок. Перестанем ссориться! Мне нужно поговорить с тобой. Сядь возле меня и слушай со вниманием то, что я скажу тебе.

Молодой человек взял соломенный стул и поставил его около кровати. Теперь на его мрачном лице не было выражения участия, желания чем-нибудь облегчить страдания старика или поддержать его, когда тот пытался приподняться.

С непрерывным стоном больной слегка поднялся на подушках и затем в полном изнеможении опустил голову.

Джон или не верил в страдания и скорый конец отца, или был плохим сыном, но его лицо сохраняло прежнее безучастное выражение, хотя по складу рта, по благородным, нежным чертам можно было предположить, что он обладает добрым, отзывчивым сердцем.

Совершенно противоположное впечатление производил отец. Ни страдание, ни страх смерти не могли стереть с лица больного хитрость, жадность, бессильную злобу – все характерные черты низменной натуры.

– Джон, – простонал больной после некоторой паузы, – я воспитал тебя, научил делу, которое может прокормить тебя; через несколько часов я умру, и ты получишь от меня наследство, и даже немалое. Понимаешь ты меня?

– Понимаю! – пробормотал Джон.

Его лицо стало еще мрачнее, но в нем не было ни печали по поводу скорой смерти отца, ни радости от известия о наследстве.

Отец бросил пытливый взгляд на молча сидевшего сына и продолжал прерывающимся голосом:

– Я воспитывал тебя строго, очень строго, но ты был диким, упрямым мальчиком, непослушным сыном.

Джон поднял голову и полуоткрыл рот, как бы собираясь ответить старику, но вдруг опомнился и только посмотрел прямо в глаза отца.

– Впрочем, я в этом отчасти сам виноват, – продолжал больной, – я должен был раньше обратить внимание на то, что говорил тебе священник, а я узнал об этом слишком поздно, и теперь ты в моем мнении то же, что я – в глазах твоего попа, то есть человек, ни к чему не годный.

– Но я – не преступник! – резко заметил Джон.

– Ты еще будешь им, мой сын, – насмешливо ответил больной, – будешь им непременно; это тоже часть моего наследства!

Громовой удар, более сильный, чем все предыдущие, потряс стены ветхого домишки.

Джон вскочил со стула и грозно посмотрел на старика.

– Слушай дальше, – продолжал отец, делая гримасу от боли, – но обрати внимание прежде всего на то, как должен умирать преступник, такой, как я, и каким скоро будешь ты. Я знаю, что чувство страха незнакомо тебе, но настоящим пробным камнем храбрости я признаю смертный час, кончину в полном сознании и с нечистой совестью. Я умираю при наличии этих двух условий, но не боюсь ни чертей, ни ада; я так мало думаю о них, что даже в последнюю минуту жизни мечтаю о мести и хочу отомстить тебе за то, что ты был непослушным сыном, отомстить за твои угрозы, которыми ты в последнее время преследовал меня. Слушай же хорошенько! Ты – мой наследник, но не мой сын!

Джон стоял у своего стула, с которого соскочил во время громового удара, и с мрачным видом слушал старика. При его последних словах лицо молодого человека прояснилось.

– Это правда, я – не ваш сын? – воскликнул он, еле переводя дыхание от волнения.

– Да, правда! – подтвердил больной. – Ты, которого все называют Джоном Гавиа, не сын перевозчика Гавиа.

Тяжелый вздох вырвался из груди Джона, но на его лице выразилась такая радость, точно совершенно неожиданно исполнилось одно из самых его задушевных желаний. Он вдруг повернулся к двери, как бы собираясь немедленно покинуть комнату.

– Ты хочешь уйти? Ну, уходи! – прохрипел старик. – Оставайся на всю жизнь нищим! Если же ты не покинешь меня в последние минуты, то будешь знатным, богатым господином, для которого даже дочь сэра Спитты окажется недостаточно высоко стоящей, – тебе придется снизойти до нее, чтобы признать ее равной себе.

Джон дошел до двери, но упоминание о дочери Спитты заставило его одним прыжком подскочить к кровати больного. Молодой человек ничего не говорил, но в его глазах и в каждой черте его лица сквозило нетерпеливое ожидание, выражался немой вопрос.

– Так-то лучше, мой мальчик, – одобрил старик, – тебе ведь необходимо узнать, кто ты такой! Садись! Нельзя было выбрать лучший момент для нашего объяснения, как сейчас. Ты не забудешь ни этого часа, ни того, что я скажу тебе, и таким образом я сделаю из тебя то, что желаю, поверь мне!..

Джон судорожно схватился за спинку стула, плотно сжал губы и не мог ни слова выговорить от изумления и негодования. Он часто заглядывал в низкую душу этого человека, которого так долго считал своим отцом, но никогда еще тот не казался ему таким отвратительным, как теперь.

Грудь Гавиа продолжала подниматься и опускаться с тем же хрипением, но он перестал стонать. Он готовился исполнить свое давнишнее желание, и это, по-видимому, уменьшало его страдания. Неприятная гримаса еще сильнее исказила его безобразное лицо.

– Моя месть не коснулась бы тебя, если бы ты был для меня послушным сыном, – начал старик, – но этого не случилось, а потому мой гнев перешел и на тебя. Ты уже знаешь, что я – по происхождению британец, но с юных лет попал в Ирландию в качестве слуги одного важного господина. Этот господин был лэрд и пэр и пользовался большой властью в стране. Однажды ему вздумалось наказать меня за какой-то проступок. И вот ирландский пэр осмелился привязать англичанина к козлам и произвести экзекуцию на его спине ударами палок. Запомни себе, друг Джон, что англичанин – не то что какой-нибудь ирландец.

Лоб старика нахмурился, и в глазах, взор которых был устремлен на молодого человека, запылала ненависть. Джон, как бы предчувствуя что-то ужасное, не решался взглянуть на больного.

– Само собой разумеется, что после этой истории мой господин прогнал меня, – продолжал Гавиа, с трудом переводя дыхание. – Первой моей мыслью было тут же заколоть могущественного пэра, но потом я раздумал. В то время положение людей менялось часто и быстро. Всемогущий пэр попал в немилость, и над ним была назначен суд. Я явился в качестве свидетеля, и на основании того, что было сказано мной, моего бывшего господина и его брата обвинили в государственной измене и казнили. Нечего, я думаю, упоминать, что мои наговоры и клятвы были очень далеки от правды; это тебе, должно быть, хорошо известно и без того.