Эрнст Питаваль – Красная королева (страница 50)
Дэдлей почувствовал, что она поняла его неправильно; только любовь могла так гневаться. И вот, увлеченный страстным желанием поймать благоприятную минуту, забыв все, что его связывало и чем он рисковал, он видел пред собою только женщину, которая могла передать ему корону, и сознавал, что ее можно подкупить одним словом.
– Ваше величество, – воскликнул он, – теперь я не уйду, пока вы не выслушаете меня, и не двинусь с места, пока не получу от вас прощения или не буду уведен вашими слугами в Тауэр. Вы желали узнать всю правду; извольте, вам предстоит услышать ее сию минуту. Вы, Елизавета Тюдор, могли презреть любовь своего вассала, могли раздавить безумца, но не в вашей власти принудить его сердце к совершению гнуснейшей измены. Это я говорил уже вам раньше, и вы дали мне поцеловать вашу руку и произнесли слова, которые привели меня в упоение. Я повиновался знаку, поданному вами, как в чаду, и опомнился лишь тогда, когда увидел, какую задачу поставили вы мне. Я был бы презренным существом, если бы в тот час не почувствовал глубокого огорчения и не поклялся самому себе возненавидеть вас. Но почему вы думаете, что мне удалось сдержать свою клятву, что я подло предал вас Марии Стюарт?! Ваше величество, подобную вещь подсказало вам не сердце; этих слов вам не изгладить моей кровью; они порукой мне в том, что вы остаетесь моею должницей. Ведь если вы мыслите благородно, то никогда не сможете простить самой себе это подозрение.
Елизавета протянула ему руку и сказала мягким тоном, который делал ее неотразимой:
– Вы правы, Дэдлей, подобное подозрение недостойно меня. Боже мой, неужели я похожа на всех женщин, что забылась вторично и опять-таки пред вами, Дэдлей?
Было что-то нежное во взоре, с которым она произнесла последние слова, и это делало Дэдлея все отважнее. Он бросился на колени пред Елизаветой и, обняв ее колени, воскликнул:
– Мог ли бы я обожать вас, как прекраснейшую и бо-жественнейшую из женщин, если бы вы оставались всегда только королевой? Кто способен забыться, тот способен тоже и любить. Ваша слабость придает вам больше очарования, чем королевская диадема. Неужели вы хотите отречься от дарованной Богом природы, которая так прекрасно проявляется в вас, и быть только королевой, а не женщиной, вместе с тем – женщиной, которая благоухает любовью и находится в расцвете красоты? О, если у вас нет ничего для меня, кроме почетных мест, то я охотнее соглашусь горевать вдали о том, что Господь не дал сердца прекраснейшему существу женского пола, чем поклоняться этому холодному королевскому величию. Я не завидую вашим министрам; все, что может дать королева, не стоит одной улыбки Елизаветы. Неужели я должен терпеть муки Тантала и, томясь жаждой, смотреть на серебряный источник, который не может дать ни капли воды? Неужели я должен погибнуть в своем томлении, вечно отыскивая понапрасну теплую жизнь под холодным пурпуром?.. Нет, если у вас в жилах найдется хоть единая капля человеческой крови, если не все еще в вас превратилось в недосягаемое величие и гордое достоинство возвышенного существа не от мира сего, если вы еще способны представить себе жестокие пытки несчастного, тогда из сожаления ко мне вы навсегда прогоните меня прочь.
Елизавета снова села на оттоманку, оперлась головой на руку и слушала Дэдлея так, как будто ее душа, увлеченная его речами в иной мир, погрузилась в мечты.
– Дэдлей, – прошептала она, – а если бы у меня хватило жестокости подавить это сожаление из-за того, что мне больно лишиться вас? Если бы я показала вам на деле, что может совершить воля женщины над собственным сердцем, и потребовала бы от вас одинаковой нравственной силы? Может быть, я увидела предопределение судьбы в неудачном исходе вашего сватовства и захотела поразмыслить теперь о том, не буду ли я счастливее, избрав себе супруга…
Озадаченный Лейстер с волнением взглянул на королеву. Голова пошла у него кругом от ее слов. Елизавета распахнула пред ним все храмы блаженства, а он сковал себя цепью по ногам.
Королева наслаждалась его растерянностью.
– Я ничего не обещаю, Дэдлей, – еле слышно произнесла она, почти испуганная его смущением, – я только указываю на то, что поколебалась в своем решении и что виновником этого колебания являетесь вы. Если я высказываю то, на что другая женщина намекнула бы только краской стыда, то пусть это докажет вам, что я ощущаю у себя сердце под королевским пурпуром; но так как я знаю свои высокие обязанности и чувствую себя достаточно сильной преодолеть в себе женщину, если найду это нужным и полезным, то мне нечего краснеть, когда я признаюсь в том, что во мне живет и дышит. Я никогда не исполню своего желания по слабости сердца и не пощажу собственного сердца, если сочту за лучшее избрать иной путь; но для того, чтобы я могла испытать себя и взвесить свою слабость против всяких иных побуждений, вы должны остаться здесь. Я не боюсь борьбы; попытайте счастья и докажите, чего может добиться сила любви над женским сердцем.
Елизавета сказала это полувызывающим, полуободряющим и полушутливым тоном, и это заигрывание имело в себе что-то настолько теплое и обворожительное, что Лейстер в пылу страсти открыл объятия, точно хотел привлечь к себе неподатливую и вдохнуть в нее тот пыл, которого недоставало еще, чтобы совершенно оживить прекрасный мрамор; но достаточно было одного взгляда Елизаветы, чтобы его простертые руки внезапно опустились, не успев еще коснуться ее.
– Вы слишком бурны, Дэдлей, – прошептала Елизавета, но, казалось, уже раскаивалась в том, что охладила его порыв, потому что в ее глазах просвечивало страстное томление, – вы забываете, что я королева и что вам необходимо сначала подкупить меня как королеву, прежде чем обращаться со мной как с обыкновенной женщиной. Оставьте меня, Дэдлей, мои минуты сочтены, я уже и так слишком долго занималась пустяками как женщина и не думала о более серьезных обязанностях; но воспоминание об этом часе я унесу с собою в зал совета, когда зайдет вопрос о выборе супруга для меня. И если я решусь сделать выбор, то вам должно быть отдано предпочтение пред прочими искателями моей руки.
С этими словами она протянула Лейстеру руку; он поднес ее к губам, и трепет пробежал по его телу, потому что эта царственная рука дрожала, – значит, у холодной, гордой королевы текла в жилах кровь, и это он, Дэдлей, заставил ее волноваться.
Когда Лейстер, пылая от волнения и все еще упоенный своей победой, о которой он никогда не мечтал, проходил, гордый и радостный, по аванзалам, то заметил, как все придворные низко кланялись ему. Его интимный разговор с глазу на глаз с королевой в ее кабинете продолжался слишком долго для того, чтоб в нем не увидали бы уже явного любимца, если не более того. Как раздувало это поклонение его гордость, как льстило оно его тщеславию, как высоко направлялись его самые смелые честолюбивые помыслы! Елизавета намекнула ему, что она не свободна от общеженских слабостей! В этом она не признавалась еще никому; до сих пор она говорила всегда, что только в силу необходимости, ради блага своего народа может преодолеть свое отвращение к брачному союзу, а сегодня, по ее словам, ее гордость была побеждена и она почти созналась, что только долг пред короной мешает ей последовать влечению своего сердца. То была победа, которой Лейстер мог гордиться; теперь ему, пожалуй, оставалось только крепко удержать приобретенное, чтобы достичь полного триумфа.
Но он был женат, он неразрывно связал себя с другой, – и даже если бы этот союз можно было расторгнуть, то одна весть об этом браке, о гнусном обмане против Елизаветы неизбежно должна была нанести смертельный удар ее расположению к нему и превратить у нее всякое теплое чувство к нему в презрение и ненависть. Теперь ничто не могло спасти его, кроме строжайшего молчания тех, кому была известна его тайна, а также надежда на то, что Елизавета победит свою слабость. Если же она отвергнет его теперь, тогда он останется близким другом ее сердца, будет первым лордом королевства, а в то время, когда его честолюбие станет срывать цветы, он может втайне наслаждаться в объятиях Филли, благо та не требовала никаких почестей, а только любви.
Кто мог обвинить его, кто мог доказать его вину? Старый священник, совершавший брачный обряд, был почти слеп; Ламберт зависел от него; Сэррея и Брая он, став любимцем Елизаветы, мог держать в отдалении по приговору королевы. Затеянная игра была смела, но отказаться от нее значило все потерять, тогда как она сулила удачу, если рискнуть всем, чтобы достичь намеченной цели.
Здесь Дэдлей рисковал своей головой, своим существованием, а также благополучием Филли, потому что мщение, которое постигло бы его, не пощадило бы также и ее. По этой причине всякая насильственная мера казалась ему справедливой, и, едва успев добраться до своей квартиры, он велел позвать к себе Кингтона.
Когда тот явился, Лейстер сказал:
– Кингтон, я знаю, что могу доверять тебе. Похищением той девушки я совершил большую глупость, которая может иметь непредвиденные последствия. Против ожидания, дела при здешнем дворе складываются для меня настолько благоприятно, что мне приходится трепетать, как бы не узнали, насколько мало заслуживаю я оказанного мне доверия. Никто не должен знать, что в Кэнмор-Кэстле скрывается дама.