Эрнст Питаваль – Красная королева (страница 37)

Королева Елизавета была вне себя, когда узнала, что Мария отвергла графа Лейстера, и в бешенстве забыла, что сама рекомендовала его в мужья ей; по крайней мере, французскому посланнику, графу Полю де Фуа, она сказала:

– Никогда я не могла бы подумать, что у шотландской королевы такое низменное сердце, чтобы выйти замуж за сына своего вассала!

Посол Елизаветы передал Марии такое же самое представление, но она ответила следующее:

– Недовольство моей доброй сестрицы поистине странно, так как выбор, который она так порицает, сделан сообразно с ее желаниями, переданными мне через лорда Рандольфа. Я отказала всем иностранным претендентам и приняла предложение англичанина, происходящего из королевского рода обоих королевств, первого принца крови Англии. Поэтому я страшно удивлена запоздалым неодобрением выбора, одинаково соответствующего интересам обоих королевств.

В ответ на это Елизавета приказала посадить в Тауэр мать Дарнлея, графиню Леннокс, а самому Дарнлею – вернуться в Англию.

– Я признаю своей королевой только ту, – ответил Дарнлей, – которую уважаю и люблю. Ваша повелительница просто завидует моему счастью. Я здесь нужен и потому не вернусь обратно.

В тот же день Лейстер получил прощальную аудиенцию. Мария Стюарт предполагала сейчас же вслед за этим посетить замок Ливингстон. Она была в амазонке, когда Лейстер вошел к ней, и нетерпение поскорее совершить вместе с возлюбленным прогулку и поскорее окончить тягостную аудиенцию ясно сквозило на ее лице.

– Милорд Лейстер, – промолвила она, – надеюсь, мы расстанемся друзьями. Постарайтесь примирить со мною мою сестру Елизавету, которая столь возмущается, что я полюбила одного из моих и ее вассалов.

– Ваше величество, – произнес Дэдлей, – я сегодня же могу доставить вам доказательство моей дружбы. Вы хотите ехать в замок Ливингстон и рассчитываете попасть туда к трем часам. Значит, в два часа вы будете у Кинросского ущелья?

– Совершенно верно! Но к чему клонятся ваши расспросы о дороге?

– Я лишь хотел убедиться из ваших слов, что не ошибся. Мне удалось разузнать, что лэрд Мюррей, герцог Эрджиль и де Шаттелеро уговорились между собою ждать вас в два часа в Кинросском ущелье.

– Они не осмелятся на это! Милорд, вы обвиняете моего брата в государственной измене?

– Точно так, ваше величество. Между заговорщиками условлено увезти вас в Лохлевин, а лэрда Дарнлея убить. Ваш брат будет тогда править за вас государством. Вы видите, что я действую в ущерб собственным интересам и защищаю моего счастливого соперника от предательства.

– Милорд, неужели вы говорите правду?.. Но нет!.. Каким путем узнали вы о заговоре?

– Мне самому предложили участвовать в нем.

– И вы сказали «нет»? Милорд, я никогда не забуду этого. Зачем мне пришлось оценить вас в тот момент, когда мы расстаемся навеки! Назовите мне человека, поручившегося в справедливости этого известия.

– Ваше величество, вы удостоверитесь в том сами, если отправите гонца в Кинрос. Я не смею выдавать ничего более, и вы не потребуете этого от меня, когда сообразите, в какое положение поставил бы я себя, если бы мне привелось выступить свидетелем на судебном следствии. Тот, кто доставил мне эти сведения, – человек надежный.

– Тогда храните свою тайну и примите благодарность за предостережение от женщины, которой не дают лелеять память единственного любимого ею человека, которая живет, как чужая, посреди своего народа и видит счастье только в прошлом, а впереди – мрачное будущее. Помните, что я сердечно уважаю вас, и благодарите Бога, что Он избавил вас от участи стать моим супругом. Я предчувствую, что Дарнлею придется дорого поплатиться за мою благосклонность; здесь умерщвляют людей, которые мне дороги, и ненавидят тех, кого я люблю. Прощайте, милорд, и припомните эти слова, когда со временем в Англию донесется весть, что печальная судьба постигла меня!.. Для меня не цветут цветы в этой суровой стране.

Дэдлей поцеловал руку Марии; он не предчувствовал, что ему суждено увидеть вновь ее прекрасную голову лишь в тот день, когда палач украсит ее для плахи!

Глава двенадцатая. Невеста лорда

В графстве Лейстер расположено местечко Кэнмор, служившее в старину любимым местопребыванием графов Лейстер, но уже около пятидесяти лет не посещавшееся лордами. Старинный замок, некогда укрепленный, стоял среди парка исполинских дубов, а так как этот парк долгое время был лишен всякого ухода, то он заглох. Аллеи, пролегавшие в нем, частью заросли; густой подлесок делал парк непроходимым, а высокая каменная ограда защищала его от любопытных посетителей. От ворот тянулась единственная дорога, которая вела сквозь чащу к замку; ее обрамляла высокая живая изгородь из остролистника. Однако и эта длинная аллея заросла травой, и, кто вступал на нее, тому невольно казалось, что он приближается к заколдованному замку, который в своем мрачном уединении служит обиталищем призраков, так как ничто не выдавало здесь присутствия живого человека. Между тем большой фруктовый сад и огород, к которым вела дорога и на которых, на тщательно обработанной земле, возделывались плоды и овощи, равно как приветливый дымок, поднимавшийся порою над заброшенным замком, указывали на то, что там жили люди.

Графский замок производил мрачное, зловещее впечатление. Его стены были источены временем, дубовые ставни заперты, ржавые железные засовы заложены на дверях, а колючие сорные травы густо разрослись перед крыльцом, точно угрожая уязвить ногу непрошеного пришельца, забравшегося в эти заповедные места. Посреди фруктового сада, шагах в двадцати от заднего фронта замка, стоял массивный дом, где жил управляющий имением, и довольно было одного взгляда на запущенный сад, на обветшалый замок, чтобы явилась догадка, что в лице этого управляющего посетитель встретит нелюдимого, угрюмого старика, который, одряхлев вместе с развалиной, помышлял и разрушиться заодно с нею.

Однако подобное предположение оказывалось ошибочным. Человек, охране которого доверили замок Кэнмор, был мужчина в расцвете силы, за сорок лет, высокий, коренастый; он имел красавицу-дочь, нежно любимую им, и мог бы устроить для себя более веселый приют, так как от него зависело превратить кэнморский парк в настоящий рай. Однако мрачная тень лежала на широком лбу этого человека, а когда его взор не прояснялся при виде любимой дочери, то горел мрачным огнем, устремляясь в пространство с сосредоточенной и горькой печалью.

Управляющий вел таинственный образ жизни, загадочный для всех обитателей Кэнмора. Его никогда не видали за пределами парка; он никогда не сообщался с соседями, не посещал кабачков; не видывали его также и за работой. Этот нелюдим никого не пускал в замок, а если какой-нибудь любопытный отваживался постучаться в ворота парка, то его спроваживали резкими словами. О красоте его дочери рассказывали чудеса; эта девушка, казалось, была обречена отцом на вечное заточение, а так как окрестные жители отыскивали причину его нелюдимости и не находили ее, то в околотке носились всевозможные слухи. Так, говорили, будто бы на Тони Ламберт была напущена «порча» с детских лет и она тупоумна; другие утверждали, что отец боится показывать ее, так как у нее лошадиная нога. По мнению третьих, сам Ламберт совершил убийство и дочь принуждена стеречь его, потому что когда на него находит злой час, лишь она одна в состоянии отогнать беса-искусителя от этого безумца. Одним словом, стоустая молва изощрялась в придумывании всяких ужасов.

Был вечер. Тони сидела за самопрялкой и пела песню; Ламберт, стоя у окна, смотрел задумчивым взором в ночную темноту так мрачно, точно завидовал буре, яростно налетавшей на обветшалые стены; ему как будто хотелось, чтобы старинный замок внезапно рухнул в потемках под завывания ветра. Вдруг раздался громкий, нетерпеливый звонок у ворот парка.

Джон Ламберт вздрогнул, словно очнувшись от угрюмого забытья.

– Не отворите ли вы, отец? – спросила Тони. – Должно быть, это проезжие; они, наверно, заблудились дорогой и, промокнув на дожде, ищут приюта. Укажите им по крайней мере дорогу к гостинице, если не хотите принять их.

– Принять? – горько рассмеялся Ламберт, и его подозрительный взор пытливо остановился на дочери. – Тебе, видно, хочется этого; ведь для тебя сущее мученье вечно сидеть одной с твоим отцом!

– Я хотела бы, чтобы вы поменьше предавались печальным думам, которые точат вам сердце! – ответила Тони вздыхая. – Попробуйте-ка развлечься немного и сойтись опять с людьми, своими ближними.

– Чтобы они обобрали меня и обманули, похитив у меня последнее достояние? – с горечью возразил Ламберт. – Чтобы они отняли тебя у меня, как ту, другую, и чтобы я сгнил тут один, как заброшенное дерево в болоте? Ступай к воротам сама, отвори, заведи шутки да прибаутки с пришлыми людьми; пусть они любуются тобою и соблазнят тебя! Посмейся над моими сединами, как сделала та, другая.

– Отец, – воскликнула Тони, – замолчи! Ты ужасен! Никогда не покину я тебя, никогда не причиню тебе горя… Прости, что я необдуманно разбудила страшное воспоминание! Нет, я не хочу видеть людей, потому что они сделали тебе зло и разбили твое сердце.

Колокольчик дернули вновь так сильно, что Ламберт с проклятием вырвался из объятий дочери и крикнул: