Эрнесто Мартино – Магический мир. Введение в историю магического мышления (страница 64)

И вот в чем они состоят: ни категории сознания, такие как язык, искусство, мысль, практическая жизнь, моральная жизнь, ни объединяющее их синтетическое единство не являются историческими формациями, продуктами эпохи духа, так как все они являются духом, который создает историю; мы делим историю на эпохи в наших учебниках, следуя отнюдь не историческому генезису категорий (что было бы contradictio in adiecto[521]), а тому значению, что время от времени нам кажется более подходящим в наших историографических конструкциях для того или иного порядка вещей. Так обычно говорят, что Греция породила поэзию, высокую поэзию и философию, что христианство породило совесть, эпоха религиозных войн породила идею свободы и так далее, подразумевая, что этот способ выражения концентрирует внимание на определенных событиях, но при этом не стремясь низвести до обычных фактов вечное, его единство и его категории. Поэтому так хорошо известно, что диссертации о происхождении языка, религии, мысли, поэзии напрасны, если «происхождение» не понимается в качестве метафоры особенного характера или предназначения каждой из этих форм, которая одновременно объединяет и отличает их друг от друга. Порой даже выдающиеся философы грешили тем, что принимали формы духа за исторические эпохи, а ход истории представлялся им процессом, при котором дух создает свои категории и свою свободу, то есть самого себя; как известно, этим грешил сам Гегель, по вине умственного процесса, который невозможно здесь пересказать в нескольких словах, и о котором мне довелось написать при других обстоятельствах, занимаясь изучением его исторического генезиса и диалектики. С другой стороны, акцент, который Де Мартино ставит на риск растерять свое «я», которому навстречу должно идти, само по себе, вновь обретенное единство – а также специальные формы духа, которые защищаются от риска, то есть постоянно превосходят негативные явления заблуждения, зла, уродства, чтобы достичь положительных явлений истины, добра, красоты и так далее – произвело бы невозможный распад духовного единства его форм (духа), которые не дополняют это единство, но сами являются этим единством, а посему в наших руках осталась бы единство не просто неподвижное, а пустое.

Эпоха магии не могла породить единство духа, потому что, как все остальные эпохи, которые так удобно включать в единый и компактный ход истории, она была последствием этого единства и его категорий. Поэтому правильно заметил Антони, и об этом упоминает сам Де Мартино по поводу другой своей книги, что в эпоху магии «находятся в зародыше все формы духа»[522]. Адольфо Омодео был прав, когда писал автору, что «если следовать логике, то истории магии не существует, так как можно писать историю только положительного, а не негативного; в своем развитии разум освобождается от процесса магизма, который оказывается неподходящим и нетворческим»[523]. Кажется, что с этим соглашается сам Де Мартино, который многократно повторяет, что «в магии мир еще не определен и присутствие все еще поглощено задачей определения себя и мира»[524]. Маг, считающийся избавителем, или «магическим Христом», находится на том же уровне, что и его подопечный, и борется все с той же хрупкой и слепой жизненной силой, которая, распустив перья, скрывает его страдания. Значит ли это, что тирания – это искупление анархии свободой? Обе являются свободой и неразрывны друг от друга.

Третья и последняя глава книги Де Мартино посвящена критическому обзору теорий магизма – в ней преобладает обвинение против посвятивших себя этой теме писателей в том, что вместо истории магии они занимались более или менее открытой полемикой, основанной на предрассудках и ограниченности нашего разума и нашей культуры, по отношению к этой оригинальной и насыщенной эпохе; Де Мартино не щадит и лучшего среди прочих – Гегеля. Он признает, что его строки о магии в «Философии духа» содержат «некоторые очень вдохновляющие строки, дающие намек на преодоление этого ограничения»[525]. Мне же кажется, что, наоборот, Гегель в этой части своего труда намекает на преодоление и на самом деле преодолевает теорию об особенной магической эпохе и следует направлению, которое мы описали выше.

Гегель не считает нужным производить длительное исследование, чтобы подтвердить реальность того, что Де Мартино называет «магическими силами», так как эта реальность существует в самом понятии человеческой реальности в смысле «чувствующей души», и ее отношений с естественной средой, с которой она связана, хоть и, несомненно, в меньшей степени, чем животные. Чем больше человек цивилизован, тем меньше он зависит от окружающей его естественной среды и тем ближе он к идеалу свободного духа. Конечно, Гегель считает, или, лучше сказать, допускает с величественным безразличием, что «среди предрассудков разных народов и искажений нищих разумом можно найти, меж народов, не настолько развившихся в свободе духа, посему живущих в большем единении с природой, некоторые реальные отношения, и чудесные прогнозы, и связанные с ними состояния и происшествия, основывающиеся на этих отношениях», и что «со свободой духа, которая приводит к более глубокому пониманию самого себя, исчезают эти малочисленные и жалкие феномены»[526]. Эти феномены возвращаются время от времени в виде месмеризма, каталепсии, и прочих недугов, в женском развитии, при приближении смерти и так далее; таким образом, то же содержание, что в интеллектуальной реальности является объективным для здорового сознания и нуждается в посредничестве, в этом особом состоянии имманентности чувств, свойственном магизму, может быть познано непосредственно либо угадано посредством ясновидения. Ясновидение включает в себя всю гамму случайностей, свойственных чувствам и воображению, поэтому невозможно сказать, что ясновидцы видят в самом деле, а в чем заблуждаются. И все это зависит от определенного круга интересов и ограниченных отношений: им чужды научные познания и философские понятия, универсальная истина, потому что, чтобы достичь их, необходимо от тупости чувственной жизни взойти к полноте сознания; ожидать от сомнамбулического состояния каких-либо откровений – это безумие (ни одно хоть сколько-нибудь важное открытие, интеллектуальное или моральное, не произошло благодаря спиритическим явлениям; а поэма, которую продиктовал медиуму Скарамуцца дух Людовика Ариосто, не стоит и гроша!). Платон в «Тимее» считает, что за пророчества отвечает иррациональная часть души, пребывающая в печени. При этом интеллект и воля находятся в состоянии подавленности, как плод в материнском лоне: больной находится под чужим влиянием, например, магнетизера; он чувствует в себе вкусы и запахи, существующие в другом, догадки и образы, присущие осуществленной личности, в которой душа, будучи бестелесной, способна сосуществовать с другой душой. И так как в этой чувственной осуществленности не бывает контраста между субъектом и внешней объективностью, субъект внутри себя обладает единством, без чувственных случайностей, и, в то время как активность органов чувств дремлет, общие чувства совершают особенные функции, и пальцы, надчревье и живот могут видеть и слышать. Эти факты, говорит Гегель, признаны, на скорую руку, иллюзиями и обманом, несмотря на многочисленные описания и авторитетность свидетелей, а также несмотря на то, что отрицающие их видели их своими глазами. Но в этой области, чтобы поверить в увиденное своими глазами, и еще больше, чтобы понять это, фундаментальным условием является свобода от интеллектуалистических категорий, то есть от предрассудков, при которых интеллекту (Verstand) вменяются качества разума (Vernunft), то есть от предрассудков точных и математических наук (против которых высказывается Де Мартино, и против которых законным образом восстает, не определив, однако, их происхождение). Чтобы понять это непосредственное единство, в котором не существует разницы между субъективным и объективным, и которое все же обладает полнотой, совсем не нужно отталкиваться от понятия о личностях, независимых как между собой, как от содержания, так и от объективного мира, или предположения об абсолютной пространственной и материальной раздробленности[527].

Но, защищая реальность этих духовных состояний, при которых личность напрямую находится в отношении со своим конкретным содержанием и при которых она осознает себя и интеллектуальную связь с миром как нечто обособленное, Гегель ни в коем случае не считает их способными на какое-либо творчество и без сомнения называет их «болезнями»[528]. Ему бы даже в голову не пришло возводить их в статус одной из исторических эпох человечества, эпох, отличающихся чем-то, что человек создает благодаря разуму и силе воли. Настоящая сила вечной человеческой драмы всех эпох и исторических периодов – это здравомыслие, которое борется с болезнью. «Здравомыслящий и разумный человек, – говорит он, – знаком с реальностью, которая позволяет сознательным и разумным образом претворить его личность; он знаком с ней, он дает себе отчет в формах связи между собой и определениями реальности, то есть внешним миром, отличающимся от него самого, он отдает себе отчет в этой множественности, в которой все же царит интеллектуальная связь. Так как внешний мир пронизывает его своими нитями, человек отчасти им является и состоит из него; он бы умер, исчезни внешний мир, и если бы он не держался крепко-накрепко самого себя, посредством собственного разума и характера», и, таким образом, у человека гораздо меньше шансов войти в сомнамбулистическое состояние. Вспомним только, что происходит при смерти близких и друзей, и какое влияние это может оказать на того, кто умирает или постепенно увядает; подумаем о ностальгии и прочих близких явлениях; вспомним о каком-нибудь великом историческом событии, как, например, о самоубийстве Катона, о котором Гегель всегда отзывался с суровостью[529]: Катон не смог пережить падения Римской Республики, потому что его внутренняя реальность была не шире и не выше римской.