Эрнесто Мартино – Магический мир. Введение в историю магического мышления (страница 63)

Я оставил в стороне несправедливые суждения Де Мартино о положении историографии в Италии, которое ему кажется очень низким, но которое, на самом деле, ничем не уступает другим народам, и во многом, как, например в поэзии, искусствах и в философии, их превосходит; а в области логики и метода итальянская историография обладает некоторыми трудами такой силы, что им не найдется сравнения где бы то ни было, как, например, недавние работы Карло Антони и Манлио Чардо.

Но поговорим о первой главе книги, которая ставит себе целью установить реальность магических сил, которые многие незамедлительно либо с легкостью отрицают. Де Мартино признает с критической осторожностью, что «соответствующая этнологическая документация имеет совершенно случайный, неточный, неполноценный и часто противоречивый характер, без необходимых гарантий, что не позволяет различить между собой, среди массы магических притязаний, иллюзии и галлюцинации, обязанные некоторым трюкам колдунов, от простых совпадений, похожих на чудо, от объяснимых, но мнимых паранормальных явлений, и наконец, от вероятного остатка настоящих паранормальных явлений»[510]. Приведя некоторые примеры, он, таким образом, отчаянно утверждает, что имеющаяся документация не позволяет утвердить реальность магических сил; к похожему выводу он приходит, обсуждая экспериментальные науки, которые сформировались благодаря исчезновению магизма, и посему их ответы естественным образом отрицают существование магических сил[511]. Но он старается вступить на новый путь благодаря критике самого понятия «реальности» и предполагает, что существует два вида реальности: одна, действительная почти во всем нашем мире западноевропейской культуры, и другая, принадлежащая примитивному и магическому миру, которая для него является доказательством реальности магических сил[512]. Однако он не оправдывает свое утверждение о разделении двух реальностей, которое грешит против философского понятия реальности, совпадающего с историческим образом мышления, то есть перехода, который производится от эстетической интуиции к логичному суждению, которое всегда исторично, а посему экзистенциально и качественно определяет бытие. Возьмем случай миссионера Грубба, который приводит Де Мартино. Парагвайский туземец обвинил миссионера в краже тыкв со своего огорода, утверждая, что он увидел это во сне – несмотря ни на что, миссионер не смог доказать обратное. Невиновность Грубба была такой же реальной, как и обвинение туземца, так как в примитивную историческую эпоху, в которой реальность включает в себя и сон, «может случиться, что миссионер Грубб существует во сне туземцев, то есть обладает существованием, о котором сам миссионер совсем ничего не знает», и что если бы он мог снизойти до той эпохи, то оказался бы в области культурного порядка, при котором принял бы свои действия, совершенные во сне другого человека[513]. Но суть в том, что понятие реальности состоит в нашем утверждении, приведенном выше, то есть оно совпадает с историческим суждением, которое всегда экзистенциально и позволяет познать ту или иную реальность; поэтому поэзия, наравне с критикой и историей поэзии, и наравне с философией, которая превосходит поэзию, и наравне с действием, которое совершается на самом деле, либо действием, в котором мы отдаем или не отдаем себе отчет, и действием во сне, все они существуют, и поэтому, как туземец, так и миссионер защищают свою реальность, а туземец мог бы, вероятно, доказать правдивость своего сна благодаря магическому трюку какого-нибудь колдуна, который заставило неосведомленного миссионера совершить кражу.

Более удачным аргументом в пользу магических сил является критика Де Мартино тех ученых, что априори отрицают существование подобных сил, так как (согласно им) они противоречат идее о вселенной, что покоится на плечах Коперника, Галилея, Ньютона, Лейбница и Канта и в вечных, неизменных законах. Среди прочих, против этой механической вселенной протестовали Гельмгольтц и Вильгельм Вундт, а Вундт следовал странным рассуждениям, недостойным не только философа (которым Вундт являлся лишь отчасти)[514], но и противоречащим здравому смыслу, прямо сказать, смешным, заключавшимся в следующем вызове: выборе между миром Галилея и Ньютона, либо миром кабинета мадам Леони в Гавре[515]. Также и здесь ошибка Де Мартино заключается в попытке увидеть контраст между двумя эпохами и двумя культурами, в то время как эта двойственность присутствует во всех веках и порой обостряется до дуализма, хотя в наше время, в результате вековых трудов логической науки, особенно активных в последние два столетия, эта двойственность должна бы прекратиться, а дуализм – воссоединиться; но этого никогда не произойдет по вине дилетантов и запоздавших. Природа или реальность живут в полную меру в чистых формах знания, в поэзии и философии, но они механичны и мертвы в научных формах, которые классифицируют, определяют законы и меры исчисления, подчиняются детерминизму и математике. Поэтическая и философская истина звучат в унисон с невинными умами, а иногда пробиваются на поверхность сквозь покров культуры. Недавно мне довелось припомнить одно высказывание Бенжамена Констана, который с удивлением наблюдал: «Люди не знают ничего другого помимо жизни; по какой случайности подумали они о смерти? Им не следует представлять для какого-либо существа, каким бы оно ни было, какой-либо другой способ существования, кроме своего собственного, так как они знают только то, что сами испытывают. Как же они тогда приписали большей части природы совершенно противоположный способ существования? Они одушевлены и считают неодушевленными почти все предметы, которые их окружают»[516]. Механическая трактовка природы является не познанием, а практическим действием, а наука, по сути своей, техника; истину может предчувствовать только поэзия, и только философия может объять ее мыслью. Так как философия знает только живой мир, ей нет смысла отрицать магические силы или другие виды сил, которые обычно с ними вязаны. В мире, который облачается тайной, наоборот, она утверждает, с идеальной возможностью, некоторую реальность, оставляя наблюдателю и историку судить, в частности, к какому порядку относится то или иное явление, то есть является ли оно исторически определенным, сомнительным или ложным.

Самой положительной и существенной частью работы Де Мартино является вторая глава под названием «Историческая драма магического мира». Он отталкивается от описаний психических состояний, наблюдаемых в зонах арктической и субарктической Сибири, Северной Америки и Меланезии. Здесь наблюдается, как туземец «на некоторый промежуток времени, часто изменчивый, теряет единство собственной личности и автономию своего „я“, а следовательно, контроль над своими действиями», и в этом состоянии под названием latah или под другими именами у других народов, он подвержен всем возможным впечатлениям. «Рушится дистанция между присутствием и миром, который заявляет о себе: субъект, вместо того чтобы слышать и видеть шорох ветвей, сам становится деревом, чью листву колышет ветер; вместо того, чтобы слышать слово, он становится этим словом»; любой образ «не может не стать действием»[517]. «В этом психическом состоянии, при котором присутствие становится эхом мира, всегда есть опасность, что другое присутствие овладеет жертвой и направит на нее свои действия». В магическом мире «обретение личности – это не факт, а историческая задача, а бытие в мире – это процесс формирования реальности. Отсюда возникает целый комплекс переживаний и образов, защитных техник и практик, которые выражают то момент магического экзистенциального риска, то культурное искупление, и которые формируют в своей драматической противоположности исторический мир магии». Культурный институт под названием atai, спасает от риска и тревоги потеряться в удивительном, страшном объекте или при сильном переживании, так как (а это и есть искупление) испытывает и представляет объект «в качестве alter ego, с которым налаживает контролируемые и прочные отношения». Маг или колдун, участвующий в этом процессе, с помощью своего опыта искупления «обретает способность искуплять всех членов своей общины», благодаря действию сотериологического характера, хоть и отличающегося от остальных религий спасения души; поэтому он является Христом, но «Христом магическим», который не основывает религию, а формирует традицию и не является ни моральной или физической силой, а силой магической[518]. Таким образом, «он препятствует распаду и присутствие вновь себя обретает благодаря связи с объектом: человек и камень, человек и зверь становятся одним в двух или двумя в одном, а присутствие, теряющееся пред лицом мира, преобладает над риском с помощью компромисса». В то же время противостояние «бытия в мире» расщеплению мира производит, в первую очередь, образ и переживание опасного «иного», будь то объекты или события, а также определяет «ритуальный и прагматический порядок», в силу которого порядок мира сохраняется в установленной плоскости[519].

Я воспользовался словами автора, чтобы дать читателю представление о темах, которых он касается основательно и с неустанным вниманием к доказательствам в своем тщательном изложении и аккуратном анализе, которые смогут обсудить компетентные в материи этнологи, и уж точно не я, так как никогда не занимался подобной темой в моих работах, за исключением случайных чтений. Для меня важно указать на смысл того, что автор называет «драмой магического мира», и как это позволяет ему помножить обвинения в сторону западноевропейской культуры: то есть, как эта культура восприняла трансцендентальное единство самосознания (как его определил и сформулировал Кант, увенчав долгий процесс развития греческой и христианской мысли) как факт, «историческую данность», предоставив еще одно доказательство «узости» нашего «историографического горизонта», так как наша культура считает данностью то, что является созданием другой эпохи, «мира, отличного от нашего, магического мира, целью которого являлось создание личности, бытия в мире, присутствия»[520]. Но логика философии, и в той части понятий и суждений Де Мартино, должна выдвинуть свои возражения.