Эрнесто Мартино – Магический мир. Введение в историю магического мышления (страница 19)
Свидетельств, которые мы здесь привели, достаточно для того, чтобы поставить проблему реальности магических способностей, в том смысле, что эти документы требуют от мышления принять решение, от которого оно не может уклониться. Первая реакция исследователя – выпутаться из затруднения, объявив, что магические способности априори невозможны, и что смысл имеет только вопрос о том, как оказалась возможной иллюзия их реальности как у примитивных народов, так и у некоторых европейских этнологов. Но, какими бы ни были основания этой априорной установки, факт заключается в том, что этнографические свидетельства не позволяют нам просто отмахнуться от проблемы. Какой бы странной, тревожной или даже скандальной ни казалась сама подобная постановка вопроса, само существование приведенных выше документов вовлекает мысль в неизбежное противоборство и толкает его на путь, который ему придется теперь пройти до конца. Скорее наоборот, само сопротивление этому вопрошанию должно, в свою очередь, стать проблемой для мышления: по крайней мере в той мере, в какой исследование хочет быть критическим, т. е. свободным от догматических предпосылок. Относительно передачи мыслей на расстоянии Широкогоров отмечает: «Следует подступиться к этой проблеме, вооружившись позитивной исследовательской программой, что было бы невозможно еще несколько лет назад. Да будет нам позволено отметить здесь, что скептицизм, вызванный невежеством и предрассудками, помешал собиранию и публикации фактов. Вплоть до последних лет любой, кто осмелился бы обсуждать подобные вопросы или обнародовать подобные факты, столкнулся бы критикой со стороны «людей науки», для которых все подобное относится к таким категориям, как «суеверие», «фольклор», «недостаток критического мышления» и тому подобное, в то время как на самом деле сами они пребывают в плену наличных теорий и гипотез, принимаемых за «истину». В действительности подобная установка демонстрирует, что люди науки столь же подвержены этноцентризму, сколь и тунгусы, и в науке столько же фольклора, сколько его в том, что сами люди науки называют этим именем»[113]. Коротко говоря, тот, кто отрицает проблему реальности магических способностей, обнаруживает то же отсутствие критического суждения, что и у спиритистов, для которых те же самые неудобные факты являются «экспериментальным доказательством» бессмертия души и существования «бесплотных сущностей»!
Сталкиваясь с приведенными выше свидетельствами, мышление призывается к тому, чтобы признать проблему, а значит, оно призывается к критике и сомнению. И в самом деле, побудительных мотивов для критики и сомнения вполне достаточно. Прежде всего, этнографические свидетельства, имеющие отношение к реальности магических способностей, подобраны совершенно случайно, не имеют необходимых подтверждений, недостоверны, полны лакун, нередко противоречивы и не позволяют различить, в магических практиках, иллюзии и галлюцинации, уловки колдунов, простые совпадения, создающие впечатление чего-то чудесного, явления, кажущиеся паранормальными, но поддающиеся нормальному объяснению, и, наконец, вероятный элемент действительно паранормального. Приведем несколько примеров.
Мы уже видели[114], что Трийес стал свидетелем того, как непостижимым образом негриллям удалось установить, при помощи волшебного зеркала, виновника кражи. Попытку сделать то же самое, но при помощи другой технологии, описал у негриллей Шебеста; однако он не придал значения тому, увенчалась ли попытка успехом:
Все (пигмеи) собрались в хижине, из которой доносились звуки барабанного боя и монотонного пения. Пигмей, наделенный магическими способностями, держал руки вытянутыми прямо перед собой, сжимая в кулаке правой руки рог антилопы, наполненный волшебным «снадобьем» и смазанный воском. Не говоря ни слова, он присел на корточки, неподвижно глядя перед собой расширенными глазами. Шла минута за минутой, пока его рука не начала дрожать, сначала едва заметно, а потом все сильнее. Он потерял сознание, впал в транс, принялся неистовствовать, визжать, причитать, жестикулировать, как сумасшедший, высоко подпрыгивать и грозиться разгромить все вокруг. Стоявшие рядом бесцеремонно вытолкали его из хижины: он упал, стал кататься по земле, бесноваться, не выпуская при этом ни на мгновение рог антилопы, крепко зажатый в кулаке. Он беспрестанно указывал рукой на негрилльскую деревню и то издавал нечленораздельные звуки, то выкрикивал целые фразы, но имени вора не назвал.
Опыт оказался неудачным: вмешался другой колдун и вырвал рог у своего товарища, не сумевшего истолковать знамение. Последний, совершенной обессиленный, постепенно приходил в себя, пока следующий колдун в свою очередь впадал в транс:
Симптомы транса проявились у него сразу, резко, и были еще интенсивнее, чем у его предшественника. За считанные минуты он проделал несколько гигантских прыжков, грянулся оземь, и его пришлось силой выставить наружу. Черная ночь наполнилась его воплями, он бесновался как одержимый, а потом бросился бежать, словно преследуемый фуриями, и скрылся в темном лесу. Этот колдун пробежал четыре километра по непролазной чаще, пока не достиг ближайшей негрилльской деревни, ворвался в одну из хижин и обшарил все углы, но не нашел украденного. По его словам, похищенную вещь унесли в другое место: хозяин хижины и женщина, покинувшие накануне поселение, были объявлены ворами. Пигмея, все еще не вышедшего из транса, скрутили бывшие поблизости люди, вырвали у него рог, и тогда он пришел в себя… Хотя я не могу объяснить поведение (колдуна), я все же могу с уверенностью утверждать, что это не была уловка, а он и в самом деле впал в гипнотическое состояние, в транс. Мне рассказали и о других происшествиях подобного рода, столь удивительных, что оставалось только покачать головой. Конечно, дело было в массовых галлюцинациях участников церемонии, чтобы ни говорили сами информанты[115].
Очевидно, что свидетельство подобного рода не может быть использовано для доказательства реальности противоречащих здравому смыслу представлений у так называемых «естественных народов». Были ли люди, которых объявили виновными, таковыми в действительности? И что это были за «похожие» случаи, о которых рассказали тогда Шебесте? И почему Шебеста по умолчанию счел их недостоверными, без необходимого в подобной ситуации систематического анализа?
Рассказывает Гузинде:
23 марта 1923 г. я был в гостях у неких людей, и вдруг Масемикенс отчетливо сказал: «Я вижу, как приближается длинное каноэ из
Здесь перед нами, по видимости, случай предвидения: однако этот факт можно также объяснить, предположив, что колдун «почувствовал» приближение птиц (тогда речь шла бы всего лишь о гиперестезии) или же – эта вторая гипотеза куда более вероятна – что он сделал заключение, более или менее осознанное, на основании ранее наблюдавшихся им признаков (тогда перед нами нормальный познавательный процесс).
Аналогичным образом, случаи точного «предвидения» погоды у ямана не дают оснований для достоверного объяснения природы этого феномена:
(Однажды) Эмилия, устремив, подобно ясновидящей, взгляд на поверхность океана, воскликнула: «Море белеет, образуются морские валы, собирается обильная пена!». Так как водная поверхность была гладкой, подобно зеркалу, мы изумились ее словам. Однако на следующий день с востока пришло ненастье, поднялись высокие волны, и мы вспомнили, как Эмилия накануне в полдень предсказала эту перемену погоды[117].
…Зимой семьи любят ненадолго собираться в своих жилищах… Если случается так, что вьюга долгое время не слабеет, и люди начинают тревожиться,
Гузинде комментирует это свидетельство с некоторой осторожностью: «Я не могу установить, вывел ли этот yékamuš свое заключение из опыта, полагаясь на точное наблюдение» (