Эрнесто Мартино – Магический мир. Введение в историю магического мышления (страница 21)

У негров в ходу особое внутреннее гадание. Когда пропадает что-нибудь ценное, они ищут пропавшее вместе: если не могут найти, то каждый прибегает к этому внутреннему гаданию, силясь почувствовать, где находится вещь. Хотя он неспособен увидеть эту вещь, он чувствует своего рода внутренний голос, который говорил ему, что, если он отправится в такое-то место, то найдет ее. И это – признак того, что вещь будет найдена. Наконец он видит вещь и самого себя, подходящего к ней: прежде чем направиться туда, где она лежит, он видит эту вещь с предельной ясностью, исключающей любое сомнение. Они видят настолько ясно, как если бы речь шла уже не о внутреннем зрении, а он бы видел вещь саму по себе и место, в котором она находится: тогда он быстро встает и идет в это место. Если это какое-то тайное место, он бросается туда так, как будто что-то его заставляет бежать со скоростью ветра. И в самом деле: если он не действует на основании одних только догадок, он находит потерянное. Но если он руководствуется простыми догадками и имеющимся у него знанием о том, куда он должен или не должен идти, то чаще всего знамения оказываются бесполезны[125].

Этот род «внутреннего гадания» используется для того, чтобы подтвердить наличие паранормальных способностей у inyanga или провидца. Когда «духи» овладевают человеком и научают его пению, возникает спор между верующими и скептиками:

Одни спорят и говорят: «Нет, он просто сумасшедший. В нем нет никакого Itongo (духа)». Другие говорят: «Да нет, в нем есть Itongo: теперь он inyanga». На это первые: «Нет, он сумасшедший. Прежде чем утверждать, что он inyanga, пробовали ли вы спрятать вещь, чтобы он нашел ее при помощи внутреннего зрения?». Вторые отвечают: «Нет, мы этого не делали» – «Тогда откуда же вы знаете, что он inyanga?» – «Мы знаем это на основе того, что рассказывают о лекарствах, которые он собирает» – «Но это просто сумасшедший, обыкновенный сумасшедший. Мы согласимся с тем, что это inyanga, только если он отыщет то, что вы спрячете. Но раз вы этого не сделали, ваши слова не имеют силы»[126].

Тогда, по распоряжению деревенского колдуна, готовится испытание:

Берутся самые разные предметы: кто-то прячет бусины из своего ожерелья, другие прячут мотыги, копья, браслеты, палки, передники, украшения, котелки, корзины. Затем они говорят: «Посмотрим, найдет ли он эти вещи или нет». Другие прячут колосья кукурузы, amabele, ujiba или вершки upoko[127].

Однако «дух» во сне сообщает inyanga о споре и об испытании, которое ему предстоит подвергнуться. На другой день в установленное время провидец является без приглашения на место испытания:

(Inyanga) спрашивает: «Вы спрятали вещи, чтобы я их нашел?». Те отрицают, говоря: «Нет, мы не прятали никаких вещей, чтобы ты их искал». – «И все-таки вы их спрятали». – «Неправда! Мы ничего не прятали!». – «Разве я не способен их отыскать?» – «Дело не в том, что ты не можешь: разве же мы что-то спрятали, чтобы ты это нашел?» – «Именно это вы и сделали». Настаивая на своем, inyanga вскакивает на ноги, тряся головой. Он идет и находит бусины от ожерелий, находит мотыги, передники и браслеты, находит колосья кукурузы, amabele, ujiba и вершки upoko. Он находит все, что они спрятали: тогда они понимают, что, раз он нашел те вещи, которые они спрятали, то он великий inyanga[128].

Коллэвей рассказывает также, как один туземец, потеряв корову, отправился к провидцу, чтобы ее найти. На вопрос о причине своего визита туземец ответил, что он потерял несколько голов скота: эта неточность была намеренной, потому что посетитель хотел проверить, был ли провидец способен исправить неверную информацию. Если бы этого не произошло, и провидец продолжил бы говорить так, словно бы речь шла не об одной корове, а о нескольких, его посетитель получил бы доказательство того, что inyanga не был на самом деле истинным мастером своего искусства[129]. В другом случае один негр по имени Джон однажды отправился к провидцу, чтобы узнать причину болезни своей сестры. По обычаю, он должен был отвечать на вопросы inyanga, ударяя по земле жезлом для гадания; легонько в случае отрицательного ответа, сильно в случае положительного. Однако Джон, решивший не дать себя провести, машинально постукивал жезлом по земле, не прибегая к принятой системе условных знаков. Провидец, оказавшийся в очевидном затруднении, не сумел из него выпутаться. Тогда Джон сказал ему: «Друг мой, раз вы не в состоянии открыть природу этого недуга, верните мне шиллинг: я обращусь к другому гадателю». И в самом деле, он отправился к другому гадателю, который использовал менее сомнительную технику, потому что ответы на вопросы провидца давал здесь не посетитель, а «одушевленные палочки»[130]. Впрочем, даже те, кто доверял технике, показавшейся Джону неубедительной, как кажется, были наделены определенным «критическим» чувством и действовали осторожно, чтобы не дать себя обмануть:

Люди ходят к inyanga, потому что он говорит им то, что они хотят знать. Они ограничиваются тем, что приходят к нему, но не говорят, по какому поводу. Они хранят молчание. Провидец же говорит им, что они пришли по некоему важному вопросу. Те выражают согласие, ударяя о землю (палочкой). Если они слышат упоминание о вещах, которые им известны и в связи с которыми они и пришли, они стучат палочкой сильно. Если упоминаются вещи, которые им неизвестны, то они стучат ею по земле слабо. Если они что-то потеряли, например, быка, то отправляются к провидцу, и тот говорит им, что если они поищут эту вещь в указанном им месте, то найдут ее. Они отправляются туда и находят быка. Если они не находят ее там, где указал провидец, то приходят к выводу, что перед ними лжегадатель, и не признают его в качестве inyanga. Тогда они отправляются к другому прорицателю, который слывет за настоящего. Тот дает им необходимые указания, и они отправляются на поиски в указанное им место. Если они находят быка, то они признают предполагаемого прорицателя настоящим[131].

Без сомнения, свидетельства этого рода обладают тем достоинством для ученого-этнолога, что в них убеждения туземцев излагаются их собственными словами, однако для решения проблемы магических способностей они, как кажется, обладают малой доказательной силой. Нам пригодился бы скорее непосредственный и детальный рассказ наблюдателя-европейца, а не просто изложение собственных убеждений туземцами, более или менее легковерными, или доказательства и способы проверки, достаточно спорные, которым туземцы подвергали своих колдунов.

Также и в том, что касается «физических» способностей, этнологическое свидетельство оказывается очевидным образом недостаточным для того, чтобы подтвердить или опровергнуть их реальность. В пространной главе, которую Вальдемар Богораз посвящает «трюкам» чукотских шаманов, мы читаем: «Чревовещание у чукоч развито до степени большого искусства, и можно с уверенностью сказать, что чукчи вышли бы победителями в состязании с артистами-чревовещателями цивилизованных стран. У присутствующих на шаманском сеансе создается полная иллюзия, что «отдельные голоса» приходят из различных концов полога. Некоторые голоса вначале очень слабы и тихи как будто бы доносятся издалека. Затем они как бы приближаются, постепенно становятся все громче и сильнее, заходят в полог и ходят взад и вперед, изменяясь в силе, приближаясь и удаляясь от слушателей. Другие голоса приходят сверху, проходят через полог и как будто бы уходят в землю, и кажется, что они раздаются из-под земли. В трюках такого рода шаманы подражают крикам зверей и птиц и даже завыванию бури.

Я слышал однажды голос, который был объявлен эхом. Он слабо повторял все звуки и слова, которые мы произносили, даже английские и русские фразы. Конечно, иностранные» слова произносились не вполне правильно, но все же «дух» обладал тонким слухом и быстро улавливал звуки незнакомого языка. Когда мы стали хлопать в ладоши, то «дух» мог подражать этому звуку лишь прищелкиванием языка… Я слышал «духов» кузнечика, слепня и комара, причем их «голоса» были очень похожи на звуки, издаваемые этими насекомыми в обычное время.

По моему предложению, шаман Qorawge, о котором я уже говорил, заставил своих «духов» кричать, говорить и шептать мне прямо в ухо. Иллюзия была настолько полна, что я невольно подносил руку к уху, – чтобы поймать «духа»… Все время, пока говорили «отдельные голоса», шаман не переставал бить в бубен, для того, чтобы показать, что все его силы и внимание заняты другим делом.

Я пробовал делать фонографические записи «отдельных голосов». Для этого я упросил шамана «Скребущую женщину» дать сеанс в моем доме, преодолев его нежелание несколькими лишними подарками. Шаманство должно было, конечно, проводиться в полной темноте, и я установил фонограф так, чтобы я мог работать без света. Шаман сел в самом дальнем углу комнаты, на расстоянии двадцати шагов от меня. Когда свет был потушен, «духи» после некоторых «робких» колебаний, уступая просьбам шамана, вошли в комнату и даже согласились говорить в трубу фонографа. Запись показала большую разницу между стуком бубна, который звучал издалека, и голосами «духов», выходящими как будто прямо из трубы фонографа.