Эрнест Прохоров – От старта до финиша (страница 2)

– Да, собственно… Толя, помощь твоя нужна. Так сказать.

– Говори прямо. В чем дело?

– Помнишь, я как-то говорил про моего сына Шуру?

– Смутно. Давно это было.

– Ему шестнадцать. Ровесник твоей Кати, пожалуй. В общем, как бы это… – Глаза Гены забегали по комнате.

– Не ходи вокруг да около.

– Короче… он захотел спортом заняться. Вдруг.

– Это же прекрасно, – тут же оживился Анатолий.

Гена тяжело вздохнул. Нужно было выкладывать все. Он долго скрывал от знакомых правду о сыне, в какой-то мере стеснялся ее… Стыд съедал его изнутри, ведь справиться с ним он так и не смог.

Анатолий был ошарашен. Он слушал молча, с растущим внутренним напряжением, предчувствуя, к чему все идет. Закончился рассказ именно той просьбой, которой он боялся.

Анатолий долго молчал, ворочая в голове пустоту. Не находилось ни слов, ни решений.

– Не знаю, Ген… – наконец сказал он, растерянно проводя рукой по лицу. – У меня в окружении нет таких специалистов. Это сложная специфика.

– А ты… – Геннадий замолчал, подбирая слова, которые все никак не находились. – Ты сам не мог бы… взять его? Хотя бы посмотреть?

– Я подумаю, – коротко ответил Анатолий.

Это был не отказ. Хотя Геннадий надеялся его услышать, чтобы с чистой совестью поставить жирную точку на дурацкой мечте сына. Мужчины молча пожали друг другу руки, и Геннадий, бормоча что-то невнятное, вышел.

За ужином Анатолий молча ковырял вилкой в уже остывшей картошке. Вероника, его жена, отчитывала Катю за то, что та уткнулась в телефон, не прикасаясь к еде. Анатолий отодвинул тарелку, обхватил голову руками и закрыл глаза.

– Что-то случилось? – мгновенно отреагировала Вероника, сменив гнев на тихую тревогу.

– Да нет, пустяки…

– Не пустяки. Я вижу.

Она смотрела на него с таким бездонным пониманием, что он не выдержал. Как обычно, сломался под этим взглядом.

– Один коллега… старый приятель. У него сын – инвалид. Без ног. Просит, чтобы я его тренировал. Парень, представляешь, спортом заняться хочет.

– Бедный мальчик, – тихо и искренне выдохнула Вероника.

– А я сказал, что подумаю.

Вероника протянула руку через стол и накрыла своей ладонью его сжатый кулак.

– Тебе стоит помочь ему, – сказала она просто. – Добро всегда возвращается.

Анатолий молча кивнул. Он редко бывал в церкви, но в какие-то простые истины верил твердо. Жил по совести. Не проходил мимо, если мог помочь. Даже когда это было неудобно, сложно, в ущерб собственному покою.

В этот вечер он принял решение.

Перед сном он набрал номер Гены. Тот снял трубку не сразу. Анатолий без лишних слов просто сказал, что готов встретиться с мальчиком и посмотреть, что можно сделать. Договорились увидеться завтра, перед первым уроком.

ФОК – физкультурно-оздоровительный комплекс у школы – был инициативным детищем Анатолия. Именно он когда-то выбил на него грант, пройдя все круги бумажного ада. Теперь здесь был приличный тренажерный зал, крытое футбольное поле и даже каток зимой.

Недовольный и насупленный Геннадий подвез Шуру к школе. Тот, впервые увидев Анатолия, внутренне сжался. Физкультурник производил впечатление собранной, сдержанной силы: высокий, с широкими плечами и спокойным, оценивающим взглядом человека, привыкшего работать с телом.

В прохладном кабинете Шура украдкой огляделся. У стены стоял шкаф, за стеклом которого теснились кубки, медали и фотографии – галерея чужих побед. А прямо над учительским столом висела одна-единственная рамка. В ней – фотография сурового мужчины с таким пронзительным взглядом, что по коже пробежали мурашки.

Анатолий хлопнул в ладоши – звук получился звонким и деловым.

– Ну что, – сказал он, и прозвучало легко, почти по-дружески. – Говорят, ты спортом загорелся. Это правда?

– Правда, – кивнул Шура, чувствуя, как у него пересыхает в горле.

– Ты понимаешь, я пока не даю никаких гарантий, – продолжил Толя. Его голос стал тише, но от этого весомее. – Для начала я задам тебе всего один вопрос.

У Шуры заколотилось сердце, глухо и тревожно отдаваясь в висках. Он боялся, что один неверный слог, одна фальшивая нота поставят крест на всем. Исчезнет этот единственный, хоть и призрачный, шанс.

– Самый главный вопрос. – Толя откинулся в кресле, не сводя с парня изучающего взгляда. – Зачем тебе это?

– Что? – растерянно пробормотал Шура.

– Спорт, конечно. – Анатолий постучал костяшками пальцев себе по груди. – Ты же шестнадцать лет без него прожил и, кажется, не страдал. Почему сейчас? Что изменилось?

Вопрос, простой и оглушительный, как удар, загнал Шуру в угол. Он вжался в спинку коляски, словно пытаясь стать меньше. Что ответить? Правда была в том, что он и сам толком не понимал. Перед глазами снова всплывала картинка: жара, раскрытое окно, крики и стук мяча об асфальт во дворе. Но ведь он и раньше это видел. Почему идея насчет спорта впилась в сознание, будто заноза, именно сейчас? Он путался в собственных мыслях, как в темном лабиринте, натыкаясь на тупики страха и непонимания. От собственной беспомощности парня начало тихо разъедать раздражение. Время тянулось, а ясности все не было.

– Я… не знаю, – наконец выдохнул он, опуская глаза. Слова прозвучали как поражение.

– Значит, не знаешь?

Шура лишь молча кивнул.

– Если ты не знаешь – я не могу тебе помочь. Сначала обдумай все «за» и «против».

Это был вежливый, но твердый отказ. Шура не расстроился и даже не обиделся. Анатолий был по-своему прав. Но вопрос, огромный и нерешенный, повис в воздухе комнаты, давя своей тишиной: зачем?

В комнате снова было душно. В луче вечернего солнца кружились пылинки. Шура откинулся в кресле, продолжая мысленный разговор с тренером. Чем спортсмены отличаются от всех остальных? Силой? Выносливостью? Упрямством? Все это казалось далеким и манящим. Он хотел доказать, что он – не просто парень в коляске, а личность. В глубине души копошилась знакомая злость. Ему грезилось, как бросившая его мать однажды увидит его в новостях – сильного, неузнаваемого – и ее накроет волна запоздалого раскаяния.

И тогда, среди этого вихря гнева и обиды, пришло понимание, точное и неоспоримое. Шура хотел найти себя. Настоящего. Он не был гением, не собирался покорять мир умом, как великие ученые в инвалидных колясках. Ему нужно было победить собственное тело. Превратить главную слабость – немощь – в силу. Сделать недостаток оружием.

Шура потребовал у отца устроить новую встречу. Отец взорвался: «Поезд ушел! Хватит унижаться!» Тогда Шура начал тихую войну: перестал разговаривать, делать уроки, есть за общим столом. Он просто запирался в комнате, и его бойкот стал громче и хуже любого крика.

Ирина Митрофановна, преподававшая ему на дому математику, оставила серию сложных задач из сборника для ОГЭ. Шура, поглощенный своей внутренней борьбой, проигнорировал и ее.

– Я не буду ничего делать, пока папа не выполнит то, о чем я просил, – мрачно заявил он учительнице, когда та пришла в следующий раз.

– Да при чем тут твой папа? – Ее голос, обычно ровный, задрожал от возмущения. – Я трачу свое время, чтобы ты мог учиться, а ты ведешь себя как избалованный ребенок!

– Мне не нужна ваша математика! – вырвалось у Шуры. – От нее не будет толка!

– Значит, ты и экзамены сдавать не собираешься? – почти прошипела Ирина Митрофановна, нервно постукивая ногтем по столу. – Ты осознаёшь, что без аттестата ты – никто?

Шура промолчал, лишь коротко дернув головой. В глубине души он понимал, что ведет себя эгоистично, но сейчас это казалось единственным оружием против отцовского упрямства.

Вернувшись домой, Гена столкнулся с разгневанной Ириной Митрофановной, и та выплеснула на него весь накопленный за день запас раздражения. Под градом упреков отцовское сопротивление, и без того шаткое, окончательно рухнуло. Он зашел в комнату к сыну.

– Ладно, – тихо сказал он, не глядя Шуре в глаза. – Если я договорюсь еще об одной встрече… ты дашь слово – учиться? Не подводить меня?

В голосе отца слышалась не столько злость, сколько крайняя усталость и безысходность. Шура, глядя на него, кивнул. Обещание было искренним.

В спортивном зале слышался знакомый гул голосов и стук мяча. Шла энергичная баскетбольная тренировка. Анатолий, внимательно следивший за действиями на площадке, резко свистнул, прервав игру, и отправил двух схлестнувшихся в грубой борьбе за мяч парней на скамейку. В кармане его толстовки настойчиво завибрировал телефон.

Сообщение было от Гены. Короткое и деловое: «Толь, парень не отступает. Поговоришь с ним еще разок? Обещаю, последний».

Анатолий, стоя под кольцом, скользнул взглядом по полю, где носились его рослые, ловкие ученики. А потом мысленно увидел другую картинку – тщедушного, бледного мальчишку в инвалидном кресле, чей образ вызывал лишь щемящее чувство беспомощности. Он вздохнул. Из уважения к старой дружбе и чувства долга согласился.

Вечером, сидя в своем кабинете за компьютером, Анатолий листал ленту соцсетей, разглядывая новые фото дочери. Мысль о том, что детей могло бы быть больше, мелькнула и растворилась, оставив легкий след сожаления. В дверь негромко постучал и вошел Гена, катя перед собой коляску с Шурой. Отец, молча кивнув Анатолию, вышел и оставил их наедине.

– Ну что, в чем на этот раз причина твоего появления? – спросил Анатолий, откидываясь в кресле. Его тон был нейтральным, без былой дружелюбности.