Эрнест Брама – Макс Каррадос (страница 9)

– А похоже? – отозвался Дришна с томным зевком. – Разве я выгляжу заинтересованным?

– Вам следует принять во внимание мою прискорбную слепоту, – извинился Каррадос с суровой иронией.

– Слепота! – воскликнул Дришна, отбрасывая притворное равнодушие, словно пораженный электрическим током. – Вы хотите сказать… взаправду слепы… что вы не видите меня?

– Увы, нет, – признал Каррадос.

Индиец вынул правую руку из кармана пальто и трагическим жестом швырнул тяжелый револьвер на стол между ними.

– Я все это время держал вас под прицелом, мистер Каррадос, и если б я пожелал уйти, а вы или ваш друг подняли руку, чтобы меня остановить, это стоило бы вам жизни, – промолвил он с оттенком меланхоличного торжества. – Но к чему спорить с фатумом и кому удавалось обмануть свое предназначение? Месяц назад я посетил одну из наших прорицательниц, дабы узнать исход неких событий. «Тебе не страшен ни один человеческий глаз», – таково было предсказание. А затем она добавила: «Но когда незрячий узрит незримое, примирись с Ямой». И я полагал, что речь идет о загробном мире!

– Это равносильно признанию вашей вины, – практично заметил мистер Карлайл.

– Я склоняюсь перед велением судьбы, – ответил Дришна. – И это вполне в духе вселенской иронии бытия, что слепец стал ее орудием. Едва ли я могу представить, мистер Карлайл, – добавил он злорадно, – что вы со своими глазами когда-либо добились бы подобного исхода.

– Вы – весьма хладнокровный молодой мерзавец, сэр! – парировал мистер Карлайл. – Боже правый! Отдаете ли вы себе отчет в том, что виновны в смерти десятков ни в чем не повинных мужчин и женщин?

– А отдаете ли вы себе отчет, мистер Карлайл, в том, что вы, ваше правительство и ваши солдаты ежедневно повинны в смерти тысяч невинных людей в моей стране? Если бы Англия была оккупирована германцами, они разместили бы здесь армию и чиновников с их женами, чадами и всем дорогостоящим скарбом за счет несчастной страны, покуда весь народ не оказался бы на грани голода. Если бы назначение каждого нового сановника означало бездушный смертный приговор тысяче человек, чтобы оплатить его жалованье, – то, явись вы в Берлин и пусти под откос поезд, вас провозгласили бы патриотом. Что совершили Боадицея и… и Самсон, то совершил и я. Если они герои, то и я – герой.

– Ну, честное слово! – вскричал в крайнем возмущении Карлайл. – Что дальше! Боадицея была… э-э… полулегендарной особой, коей мы, возможно, и можем восхищаться издалека. Лично я ее не осуждаю. Но Самсон, позволю себе напомнить вам, – персонаж библейский. Над Самсоном глумились как над врагом. Вас же, я в том не сомневаюсь, принимали как друга.

– И разве надо мной не глумились, не презирали и не насмехались здесь каждый божий день ваши высокомерные, чванливые, пустоголовые люди? – огрызнулся Дришна, и в глазах его вспыхнула злоба, а голос задрожал от внезапной страсти. – О! Как я ненавидел их, когда проходил мимо на улице и по тысяче мелких оскорблений распознавал их барское английское презрение ко мне как к существу низшего порядка! Как я жаждал, подобно Калигуле, дабы у нации была одна шея, чтобы я мог перерубить ее единым ударом. Я питаю отвращение к вашему самодовольному лицемерию, мистер Карлайл, и крайне презираю вас с высоты превосходства, которого вам вовек не постичь.

– Полагаю, мы несколько уходим от сути дела, мистер Дришна, – вмешался Каррадос с беспристрастностью судьи. – Если я не ошибаюсь, вы не столь неучтивы, дабы включать в свое проклятие всех, кого здесь встретили?

– Ах, нет, – признал Дришна, переходя к вполне простодушной откровенности. – Сколь сильно я ненавижу ваших мужчин, столь же нежно люблю ваших женщин. Как возможно, чтобы нация была так разделена: мужчины столь тупоумны и оскорбительны, а женщины столь проницательны, отзывчивы и способны ценить прекрасное?

– Но порой они обходятся в копеечку? – предположил Каррадос.

Дришна тяжело вздохнул.

– Да, это уму непостижимо. Такова щедрость их широкой натуры. Мое содержание, хоть большинство из вас назвало бы его великолепным, оказалось совершенно недостаточным. Я был вынужден занимать деньги, и проценты сделались непомерными. Банкротство было невозможно, ибо тогда мои сородичи отозвали бы меня домой, а при всей моей ненависти к Англии некая причина делала мысль об отъезде невыносимой.

– Связанная с театром «Аркадия»?

– Вам и это ведомо? Что ж, не станем упоминать имя сей дамы. Дабы поправить свои дела, я пустился в спекуляции на фондовой бирже. Мой кредит был прочен благодаря положению моего родителя и репутации фирмы, к коей я прикомандирован. Из надежных источников, и весьма заблаговременно, я прознал, что акции «Центрально-Пригородной», а в особенности «отложенные», неминуемо понизятся в цене из-за слияния с автобусной компанией, что тогда держалось в тайне. Я открыл счет «на понижение» и вел крупную игру. Бумаги упали, но лишь незначительно, и я выжидал. Затем, к несчастью, они поползли вверх. В дело вмешались враждебные силы, поползли слухи. Я не мог покрыть разницу при расчетах и, чтобы продлить операции по счету, был буквально вынужден временно воспользоваться не принадлежавшими мне ценными бумагами.

– Растрата, сэр, – ледяным тоном заметил мистер Карлайл. – Но что такое растрата в сравнении с массовым убийством!

– Так это называют. В моем случае, впрочем, сие должно было быть лишь временным. К несчастью, рост продолжался. И вот, в самый миг моего отчаяния, мне довелось однажды возвращаться в Суонстед несколько ранее обычного; поезд замер у некоего сигнала, дабы пропустить встречный состав. В вагоне завязался разговор, из коего я почерпнул некие подробности. Кто-то молвил, что когда-нибудь здесь случится беда, и все в таком духе. Вспышкой – словно по наитию – я узрел, как это обстоятельство можно обратить в свою пользу. Крупное крушение – и акции неминуемо рухнут, а мое положение будет спасено. Полагаю, мистер Каррадос как-то разузнал об остальном.

– Макс, – с волнением произнес мистер Карлайл, – есть ли хоть одна причина, по которой вам не стоило бы немедленно послать слугу за полицейским офицером и арестовать этого изверга на основании его собственного признания?

– Сделайте одолжение, мистер Каррадос, – согласился Дришна. – Меня, вне сомнения, вздернут, но речь, которую я подготовлю, разнесется из конца в конец Индии; память мою будут чтить как память мученика, а освобождение моей отчизны ускорится благодаря моей жертве.

– Иными словами, – прокомментировал Каррадос, – в полудюжине неблагонадежных мест вспыхнут беспорядки, нескольких несчастных полисменов забьют до смерти палками, а быть может, случится и нечто похуже. Это нам не подходит, мистер Дришна.

– И как же вы намерены мне воспрепятствовать? – спросил Дришна с холодным высокомерием.

– Быть повешенным темным зимним утром – дело пренеприятное: очень зябко, очень одиноко и очень бесчеловечно. Долгий процесс, уединение в камере, думы в долгую бессонную ночь накануне, палач, связывание рук и петля на шее – все сие пагубно действует на воображение. Лишь очень глупый человек может принять виселицу с легкостью.

– Что же вы предлагаете мне взамен, мистер Каррадос? – проницательно осведомился Дришна.

Рука Каррадоса легла на оружие, все еще лежавшее на столе между ними. Без единого слова он пододвинул его гостю.

– Понимаю, – промолвил Дришна с коротким смешком и блеском в глазах. – Застрелиться и замять дело ради ваших целей. Утаить мое послание, дабы избежать разоблачений на суде, и не дать факелу мятежа разгореться.

– К тому же, – мягко вставил Каррадос, – избавить ваших достойных родственников от великого позора, а даму, чье имя мы не называем, – от прискорбной необходимости лишиться дома и содержания, которое вы только что ей обеспечили. В противном случае она уж точно не станет чтить вашу память.

– Что вы хотите этим сказать?

– Сделка, которую вы провернули, была основана на преступлении и не может иметь законной силы. Фирма, с коей вы имели дело, обратится в суд, и средства, как имеющие прямое криминальное происхождение, будут изъяты в пользу государства, ибо честной оплаты не было.

– Макс! – горячо вскричал мистер Карлайл. – Неужто вы позволите сему мерзавцу в конечном итоге обмануть виселицу?

– Лучшее применение, какое можно найти виселице, Луи, – это обмануть ее, – ответил Каррадос. – Вы когда-нибудь размышляли о том, что люди станут думать о нас через сто лет?

– О, разумеется, в душе я не сторонник смертной казни, – признал мистер Карлайл.

– Никто, в сущности, не сторонник. И все же мы продолжаем вешать. Мистер Дришна – опасное животное, которое ради спокойствия животных мирных должно перестать существовать. Пускай же его варварское злодеяние уйдет в забвение вместе с ним. Вред от предания этого огласке неизмеримо перевешивает пользу.

– Я все обдумал, – объявил Дришна. – Я исполню вашу волю.

– Очень хорошо, – сказал Каррадос. – Вот чистая почтовая бумага. Вам лучше написать кому-нибудь письмо о том, что финансовые затруднения, в коих вы погрязли, делают жизнь невыносимой.

– Но ведь финансовых затруднений более нет.

– Это не имеет ни малейшего значения. Написанное сочтут галлюцинацией и примут как свидетельство вашего душевного расстройства.