Эрнест Брама – Макс Каррадос (страница 10)

– Но какие у нас гарантии, что он не сбежит? – прошептал мистер Карлайл.

– Он не может бежать, – безмятежно ответил Каррадос. – Его личность слишком приметна.

– Я и не помышляю о бегстве, – вставил Дришна, продолжая писать. – Неужто вы воображаете, будто я не предвидел подобного исхода?

– И все же, – пробормотал бывший адвокат, – я предпочел бы иметь за спиной двенадцать присяжных. Одно дело – казнить человека морально, и совсем другое – проделать это почти буквально.

– Так пойдет? – спросил Дришна, передавая написанное письмо.

Каррадос улыбнулся сему невольному признанию его проницательности.

– Весьма недурно, – любезно ответил он. – Есть поезд в девять сорок. Вам это удобно?

Дришна кивнул и поднялся. У мистера Карлайла было крайне неспокойно на душе, он чувствовал, что должен что-то предпринять, но не мог придумать, что именно.

В следующее мгновение он услышал, как его друг, провожая гостя через холл, сердечно благодарит того за помощь в деле с индо-скифской надписью. Затем дверь затворилась.

– Сдается мне, в Максе порой определенно есть нечто сверхъестественное, – пробормотал про себя встревоженный джентльмен.

Трагедия в коттедже Брукбенд

– Макс, – произнес мистер Карлайл, когда Паркинсон затворил за собой дверь, – это лейтенант Холлиер, которого вы согласились принять.

– Выслушать, – поправил Каррадос, улыбаясь прямо в пышущее здоровьем и несколько смущенное лицо стоящего перед ним незнакомца. – Мистер Холлиер осведомлен о моем недуге?

– Мистер Карлайл сказал мне, – ответил молодой человек, – но, по правде говоря, я и прежде слышал о вас, мистер Каррадос, от одного из наших сослуживцев. Это было в связи с гибелью «Ивана Саратова».

Каррадос добродушно-покорно покачал головой.

– А ведь владельцы клялись хранить нерушимую тайну! – воскликнул он. – Что ж, полагаю, это неизбежно. Надеюсь, на сей раз обошлось без затопления судна ради страховки, мистер Холлиер?

– Нет, мое дело сугубо частное, – ответил лейтенант. – Моя сестра, миссис Крик… впрочем, мистер Карлайл изложит вам все лучше меня. Он в курсе дела.

– Ни в коем случае! Карлайл – профессионал. Позвольте мне услышать все из первых рук, мистер Холлиер. Мои уши, знаете ли, – мои глаза.

– Слушаюсь, сэр. Я изложу вам все как есть, но боюсь, что в конечном счете со стороны мой рассказ покажется сущим пустяком, хоть для меня он крайне важен.

– Нам и самим доводилось порой находить в пустяках великий смысл, – ободряюще заметил Каррадос. – Пусть это вас не смущает.

И вот что рассказал лейтенант Холлиер:

– У меня есть сестра, Миллисент, она замужем за человеком по фамилии Крик. Ей сейчас около двадцати восьми, а он по меньшей мере на пятнадцать лет старше. Ни моей покойной матушке, ни мне мистер Крик никогда особо не нравился. Мы не имели против него ничего определенного, кроме, пожалуй, изрядной разницы в летах, но у нас с ним не находилось ровным счетом ничего общего. То был смуглый, неразговорчивый человек, чье угрюмое молчание ледяным холодом сковывало всякую беседу. Как следствие, виделись мы нечасто.

– Прошу заметить, Макс, что это было четыре или пять лет назад, – вставил мистер Карлайл со свойственной ему предупредительностью.

Каррадос хранил непоколебимое молчание. Мистер Карлайл высморкался, ухитрившись придать этому действию оттенок задетого самолюбия. Лейтенант Холлиер продолжал:

– Миллисент вышла за Крика после весьма краткой помолвки. Свадьба была донельзя унылой – мне она более напоминала похороны. Человек сей уверял, будто не имеет родственников, да и друзей или деловых знакомцев у него, по-видимому, почти не водилось. Он служил агентом по какой-то части и держал контору близ Холборна. Полагаю, тогда он этим зарабатывал на жизнь, хотя о его частных делах нам не было известно решительно ничего; однако я думаю, что дела его с тех пор пошли под гору, и подозреваю, что последние несколько лет они существовали почти целиком на скромный доход Миллисент. Желаете ли вы знать подробности?

– Сделайте одолжение, – кивнул Каррадос.

– Когда наш батюшка преставился около семи лет назад, он оставил три тысячи фунтов. Они были вложены в канадские ценные бумаги и проценты в год приносили чуть более ста фунтов. По завещанию матушка должна была получать этот доход пожизненно, а после ее кончины он переходил к Миллисент, за вычетом единовременной выплаты в пятьсот фунтов в мою пользу. Однако отец доверительно просил: если у меня не будет особой нужды в деньгах, предоставить Миллисент право пользоваться этим доходом, до тех пор, пока он мне не понадобится, иначе она будет жить бедно. Видите ли, мистер Каррадос, на мое образование и продвижение по службе было потрачено куда больше, чем на нее; у меня было мое жалованье, да и мужчине, разумеется, легче позаботиться о себе, чем девице.

– Совершенно верно, – согласился Каррадос.

– Поэтому я не стал требовать свою долю, – продолжал лейтенант. – Три года назад я снова был в Англии, но видел их редко. Они жили в меблированных комнатах. С момента их свадьбы и до прошлой недели я видел их лишь в тот раз. Тем временем матушка скончалась, и Миллисент стала получать ее доход. Она написала мне тогда несколько писем. В остальном мы переписывались мало, но около года назад она прислала их новый адрес – коттедж «Брукбенд», Маллинг-Коммон; дом, который они сняли. Получив двухмесячный отпуск, я, само собой разумеется, напросился к ним, вполне рассчитывая провести у них большую часть времени, но уже через неделю нашел предлог, чтобы уехать. Место было мрачное и невыносимое, сама жизнь и атмосфера – несказанно гнетущие. – Он огляделся с инстинктивной осторожностью, серьезно подался вперед и понизил голос: – Мистер Каррадос, я абсолютно убежден, что Крик лишь выжидает удобного случая, дабы лишить Миллисент жизни.

– Продолжайте, – спокойно промолвил Каррадос. – Одной лишь недели в гнетущей обстановке коттеджа «Брукбенд» недостаточно, чтобы убедить вас в подобном, мистер Холлиер.

– Я в этом не столь уверен, – засомневался Холлиер. – Самого чувства подозрения и – при мне – вежливой ненависти было бы почти довольно. И все же имелось и нечто более определенное. Миллисент поведала мне об этом на следующий день после моего приезда. Нет сомнений, что несколько месяцев назад Крик преднамеренно замышлял отравить ее средством от сорняков. Она рассказала мне об этом в минуту душевного смятения, но после наотрез отказалась возвращаться к этой теме – даже слабовольно отрицала все. И, признаться, мне с величайшим трудом удавалось хоть когда-нибудь вывести ее на разговор о муже или его делах. Суть же была в том, что у нее возникло сильнейшее подозрение: Крик подсыпал отраву в бутылку портера, которую она, по его расчету, должна была выпить за ужином в одиночестве. Отрава от сорняков с надлежащей этикеткой, но также в пивной бутылке, хранилась вместе с прочими жидкостями в том же шкафу, что и пиво, но на верхней полке. Когда он понял, что затея не удалась, вылил смесь, вымыл бутылку и налил туда остатки из другой. Я не сомневаюсь: вернись он и найди Миллисент мертвой или умирающей – обставил бы дело так, будто она по ошибке в темноте хлебнула яду.

– Да, – поддакнул Каррадос. – Самый прямой путь – самый верный.

– Вы должны понять, мистер Каррадос, что живут они весьма скромно, и Миллисент почти всецело во власти этого человека. Единственная их прислуга – приходящая на несколько часов в день поденщица. Дом стоит уединенно и скрытно. Крик порой пропадает на целые дни и ночи, а Миллисент, то ли из гордости, то ли из равнодушия, кажется, порвала со всеми старыми друзьями и не завела новых. Он мог бы отравить ее, зарыть тело в саду и оказаться за тысячу миль оттуда прежде, чем кто-либо хватится ее. Что мне предпринять, мистер Каррадос?

– Теперь он едва ли прибегнет к яду, скорее выберет иное средство, – рассудил Каррадос. – Раз эта попытка не удалась, его супруга всегда будет настороже. Он может знать или, по крайней мере, подозревать, что и другие ведают о его умысле. Нет… Самой благоразумной мерой предосторожности для вашей сестры было бы покинуть этого человека, мистер Холлиер. Она не желает?

– Нет, – признал Холлиер, – не желает. Я тотчас стал на этом настаивать. – Молодой человек на мгновение замялся, а затем выпалил: – Дело в том, мистер Каррадос, что я не понимаю Миллисент. Она совсем не та девушка, какой была прежде. Она ненавидит Крика и выказывает ему такое молчаливое презрение, которое, словно кислота, разъедает их жизни, и все же она столь ревнива, что не допустит ничего, кроме смерти, дабы разлучить их. Ужасную жизнь они ведут. Я выдержал неделю и должен сказать, при всей моей неприязни к зятю, что ему тоже приходится несладко. Если бы он просто впал в неистовство и убил ее, это даже можно было бы понять.

– Это нас не касается, – отрезал Каррадос. – В подобной игре нужно выбирать сторону, и мы свою выбрали. Нам остается лишь следить, чтобы наша сторона выиграла. Вы упомянули ревность, мистер Холлиер. Есть ли у вас сведения, что у миссис Крик имеются для того веские основания?

– Ах, следовало бы сказать об этом раньше, – ответил лейтенант Холлиер. – Мне довелось пообщаться с одним газетчиком, чья контора находится в том же здании, что и контора Крика. Когда я упомянул это имя, он ухмыльнулся. «Крик, – молвил он, – а, это тот человек, у которого роман с машинисткой, не так ли?» «Вообще-то он мой зять, – ответил я. – А что там с машинисткой?» Тут малый замолк, как захлопнувшийся складной нож. «Нет-нет, – сказал он, – я и не знал, что он женат. Не желаю впутываться в подобные дела. Я лишь сказал, что у него есть машинистка. Ну и что с того? У нас тоже есть, у всех есть». Больше из него ничего вытянуть не удалось, но само замечание и ухмылка означали… ну, то же, что и обычно в таких случаях, мистер Каррадос.