Эрнест Беккер – Отрицание смерти (страница 53)

«Своё недоверие ко всем он объяснял, главным образом, разочарованием, вызванным его открытием наличия сексуальных отношений между его родителями. Мать, которая мнилась ангелом, обратилась в человека, созданного из плоти.»

Это просто восхитительно: ну как можно доверять людям, которые выступают за приоритет культурно обусловленного морального кодекса, «ангельскую» защищённость от разложения тела, и кто в то же время отбросил всё это в своих самых интимных отношениях? Родители – это боги, которые устанавливают стандарты для самой большой победы, и чем более однозначно они сами воплощают это, тем более надежным будет подающая надежды личность ребенка. Когда они сами вовлечены в хрюкающие и кряхтящие занятия животных, ребенок находит это "отвратительным": чувство отвращения возникает, когда подрывается прямое значение происходящего. Вот почему, если он никогда не был свидетелем первичной сцены, ребёнок часто сопротивляется откровенным рассказам своего уличного приятеля о том, что его родители тоже, как и все остальные, вступают в половую связь. Насколько уместным было замечание Л.Н. Толстого о том, что столь многое отделяет его от новорожденного ребёнка, но столь малое – от ребёнка пяти лет; за эти пять лет ребёнок должен взять на себя все экзистенциальное бремя человеческого состояния. В действительности, не так уж много остаётся ему узнать об основах своей судьбы за всю свою оставшуюся жизнь.

Юнг увидел желаемое значение и центральную роль гермафродитного образа с большой ясностью и историческим размахом, так же, как и Ранк во всех своих работах, и Босс, и Браун. Нет ничего более красноречивого и точного, чем слова пациентки психоаналитика, фетишистки, которая «порицала отвратительную оболочку своего тела», сказав: «Я бы хотела сорвать эту кожу. Если бы у меня не было этого дурацкого тела, я была бы такой же чистой снаружи, какой чувствую себя внутри».

Тело – это, определенно, препятствие для человека, гниющее бремя вида поверх внутренней свободы и чистоты личности. В этом смысле основная проблема жизни состоит в том, будет ли вид (тело) преобладать над индивидуальностью (внутренним я). Этим объясняется вся ипохондрия: тело представляет собой главную угрозу для существования человека как самовоспроизводящегося существа. Это также объясняет сны детей о том, что их руки превращаются в когти. Эмоциональный посыл состоит в том, что они не могут контролировать свою судьбу, что случайное попадание в тело препятствует и ограничивает их свободу и определяет их. Одна из любимых игр детства – «прикалывать ослу хвост». Есть ли лучший способ избавиться от беспокойства по поводу случайности распределения физических форм, чем играючи переустроить природу с той же небрежностью, с которой она, кажется, разместила части тела? В душе дети – это Пикассо, протестующие против произвола внешних форм и утверждающие приоритет внутреннего духа. Тревога по поводу тела проявляется также в «анальных» снах, когда люди обнаруживают себя испачканными содержимым туалетов, чьей-то брызжущей мочой – будучи в своих лучших нарядах в разгаре самых важных дел. Несомненно, фекалии – это угроза человеческому роду. Мы видим эту путаницу между символической трансцендентностью и анальной функцией в психоаналитической литературе. Пациент Роммса: «Когда бы он ни чувствовал себя социально, финансово или сексуально незащищенным… у него развивались метеоризм и диарея». Или вот ещё: «Ему снился отец, выступающий перед аудиторией. Внезапно он заметил, что пенис его отца обнажился». Иными словами, в чём правда состояния человека? В телах или в символах? Если это не так очевидно, значит, где-то скрывается ложь, которая представляет собой угрозу. Другой пациент коллекционировал книги «и всегда испытывал потребность испражниться, когда заходил в книжный магазин». Его собственное литературное творчество сдерживалось его телесными страхами. Как мы неоднократно отмечали, дети действительно приучаются к туалету из-за экзистенциальной тревожности тела. Нередко вызывает жалость то, насколько они бывают разбиты, если случайно намочили штаны, или как быстро и легко они уступают общественной морали и больше не мочатся и не испражняются на улице, «где кто-то может увидеть». Они делают это совершенно самостоятельно, даже будучи воспитанными самыми раскрепощёнными родителями. Очевидно, что их сдерживает смущение перед своим собственным телом. Можно сделать довольно категоричный вывод о том, что ипохондрии и фобии – это очаги ужаса перед жизнью и смертью, которые охватывают такое животное, которое не хочет им быть. Уже в ранней статье Фрейда о «Человеке-крысе» ясно указывалось, что смерть и разложение являются центральными темами синдрома навязчивой идеи, и недавно это было блестящим и бесспорным образом развито в работах европейских экзистенциальных психиатров, особенно Штрауса. Психоаналитическая литература по фетишизму после Фрейда очень ясно показывает то, что Ранк уже замечал до него: что ребёнка действительно беспокоит телесность. Филлис Гринакр представила окончательное клиническое заключение по этому поводу в серии очень важных статей, где утверждается, что страх кастрации задолго предшествует фактическому эдипальному периоду; это в большей степени проблема чувства глобальной уязвимости, чем сугубо сексуальная проблема. Это значительное развитие идей Фрейда.

На своем любимом техническом языке психоаналитики говорят, что тревога кастрации «в особенности отягчена... сильной примесью оральных и анальных тенденций». Другими словами, это проблема всей телесной ориентации на реальность. В истории фетишистов мы снова и снова видим, что они подвергаются ранним травмам, связанным с телесным разложением и смертью.

Наиболее значительными травмами являются те, которые вызваны свидетельством какого-то особенно калечащего психику события: увечья, смерти или несчастного случая, операции, аборта или домашних родов. Если мы посмотрим на статью Фрейда 1938 года, в которой он очерчивает развитие случая фетишизма и подчеркивает вид женских гениталий, совмещённый с мастурбацией и угрозами кастрации как раз в начале фаллической фазы, и заменим «угрозу кастрации» на «вид изуродованного и истекающего кровью тела», я думаю, мы можем представить себе, что происходит с некоторыми детьми.

Это было бы естественно, в особенности, если бы сам ребёнок перенёс травмирующую болезнь или болезненную операцию. У одного из пациентов Фенихеля было выпадение прямой кишки, которую его матери приходилось возвращать на место каждый раз после того, как он опорожнял кишечник. Неудивительно, что его преследовал страх, что его кишечник может выпасть в унитаз. Представьте, себя уязвимым в такой степени, что вас нужно собирать по частям. Неудивительно, что пациент был одержим страхом смерти, что его тревога о кастрации была непреодолимой, что он думал, что его мёртвая мать или пенис сестры могли быть спущены в канализацию, как фекалии и вода в ванне – или как его кишечник. Мир не особо разбирается в том, что смывает с тел; вещи просто таинственным образом исчезают. Один из пациентов Лоранда, мальчик четырех лет, не мог понять, почему у девочки, которую он видел в лагере, не было пальцев на руке или почему у одного из его родственников не было ноги. Он не мог войти в одну комнату с мужчиной и убегал с криками при звуке его голоса. Он спрашивал доктора тихо и со страхом в глазах: «Вы ведь не сделаете так, что я исчезну?». Здесь мы снова видим в ребёнке философа, наравне с Уайтхедом выражающего озабоченность одним из двух величайших бед организменной жизни: тем, что «вещи исчезают».

Один из основных выводов, к которому Гринэкр пришел касательно фетишистов, заключался в том, что их излишне раннее развитие было вызвано рядом схожих вещей: сильными травмами, нарушениями в отношениях матери и ребёнка, неполноценными условиями жизни в семье при отсутствии отца или с очень слабым отцом, не дающим ребёнку качественную модель поведения сильного взрослого. Подобные факторы приводят к одному основному расстройству: у этих людей не было уверенности в своем теле, выражаясь не-клиническими терминами. Саймон Наглер в своей значимой статье проследил всю проблему фетишизма вплоть до низкой самооценки, чувства неполноценности и, следовательно, страха перед мужской ролью. Эти акценты являются важной модификацией позиций Фрейда, так как подчеркивают роль развития, а не инстинкта. Фрейду не хватало богатой теории развития, которая появилась с тех пор, поэтому для него должно было оставаться загадкой, почему одни люди становятся гомосексуалистами, а другие фетишистами, и всё же подавляющее большинство не становятся ни тем, ни другим, но в то же время преодолевает ужас перед женскими гениталиями. Если бы дело было в инстинкте, относительно незатронутом опытом развития, то действительно эти вещи были бы загадкой. Этот упор на единообразный инстинкт, а не на индивидуальное развитие, был одним из главных недостатков ранних работ Фрейда. Саймон Наглер же заходит так далеко, что хочет полностью отвергнуть идею страха кастрации; он также ставит под сомнение образ фаллической матери. Однажды я согласился с ним в некоторых из моих нескромных и неполноценных попыток понять фетишизм; но теперь уже стало ясно, что такое его чрезмерное упорство во взглядах было глупым. Комплексная теория фетишизма должна признать центральную роль неуязвимой фаллической матери, гермафродического образа; она должна принять общий страх кастрации как базовое чувство уязвимости тела; и она должна включать в себя историю развития, которая делает одних людей более слабыми и более тревожными, чем другие, перед лицом опыта.