Эрнест Беккер – Отрицание смерти (страница 47)

Становится понятным, что невроз, главным образом, представляет собой опасность для символического животного, для которого собственное тело является проблемой. Вместо того, чтобы существовать биологически, человек живет символически. Вместо того, чтобы существовать в полумере, которую предоставляет ему природа, человек живёт в полноте, что возможно благодаря символам. Человек заменяет реальный, фрагментарный мир опыта волшебным, всеобъемлющим миром «я». Опять же, в этом смысле каждого можно назвать невротиком, поскольку каждый в некоторой степени отстраняется от жизни и позволяет своему символическому мировоззрению упорядочить за него некоторые вещи: для этого и существует культурная мораль. [16] И в этом смысле художник представляет собой самый невротичный тип, потому что он тоже воспринимает мир как некую совокупность и выводит из него в значительной степени символическую проблему.

Если невроз в определенной степени характеризует личность каждого человека и в наибольшей степени личность художника, то где же мы переходим эту грань «невроза» как клинической проблемы? С одной стороны, как мы поняли, мы переходим черту в момент проявления калечащих личность симптомов или чрезмерно ограниченного образа жизни. Человек попытался обвести природу вокруг пальца, ограничив свои переживания, но тем не менее, он остался восприимчивым к ужасу жизни на некотором уровне своего сознания. Кроме того, он не может утвердить свой триумф над жизнью и смертью в своем разуме или в своем узком героизме, не поплатившись за это: тот или иной симптом, или увязание в чувстве вины и тщетности бытия будут следствием неполноценной жизни.

Второй способ пересечь грань клинического невроза естественным образом следует из всего сказанного. Ранк задавался вопросом, как творческому человеку так часто удаётся избежать клинического невроза, хотя он в наибольшей степени должен быть ему подвержен из-за своего яркого воображения, своей открытости к самым высоким и широким аспектам переживаний, своей изоляции от общекультурного мировоззрения, которое удовлетворяет всех остальных. Ответ в том, что он принимает мир, но вместо того, чтобы быть угнетённым его воздействием, он перерабатывает его усилиями своей собственной личности и воссоздаёт в произведении искусства. Невротик - это человек неспособный к акту творчества, «artiste-manqué» //неудавшийся художник//, как это метко называет Ранк. Можно сказать, что и творческая личность, и невротик пытаются проглотить больше, чем они могут прожевать, но художник извергает что-то обратно в мир и пережевывает объективирующим образом в виде вещественного, в качестве внешнего, активного, рабочего проекта. Невротик оказывается не способен выстроить такую творческую реакцию, воплощённую в конкретной работе, и поэтому он задыхается от собственных интроверсий. У человека творческого есть подобные масштабные интроверсии, но он использует их как материал для переработки. [17] В концепции Ранка различие заключается в следующем:

“... именно факт идеологизации чисто психических конфликтов определяет разницу между продуктивным и непродуктивным типами, художником и невротиком; поскольку творческая сила невротика, как и у самого примитивного художника, всегда связана с его собственным Я и исчерпывается им, тогда как продуктивный тип преуспевает в превращении этого чисто субъективного творческого процесса в объективный, что означает, что посредством идеологизации он переносит этот процесс из границ своей личности в свою работу.” [18]

Невротик истощает себя не только своими заботами, такими как ипохондрические страхи и всевозможные фантазии, но также и другими способами: окружающие, от которых он зависит, становятся его терапевтическим рабочим проектом; он проецирует свои субъективные проблемы на них. Но люди не глина, которую можно лепить как вздумается; у них есть собственные нужды и воля к противодействию. Фрустрация невротика как неудавшейся творческой личности не может быть устранена ничем, кроме его собственного объективного и проактивного труда. Другой способ взглянуть на это - сказать, что чем полнее человек воспринимает мир в качестве проблемы, тем более уязвимым или «плохим» он будет ощущать себя. Он может попытаться устранить эту «негодность», стремясь к совершенству, и в таком случае невротический симптом становится его «творческим» трудом; или он может попытаться сделать себя идеальным с помощью своего партнёра. Но для нас очевидно, что единственный способ работать на совершенство - делать это в форме объективного труда, что полностью находится под нашим контролем и может быть точкой приложения реальных усилий. Либо вы гложете себя и окружающих, пытаясь достичь совершенства; либо вы объективируете несовершенство в своем труде, в котором затем высвобождаете свои творческие силы. В этом смысле некое объективное творчество - единственный ответ, который человек может дать на проблему жизни. Таким образом он удовлетворяет природу, которая требует, чтобы человек жил и действовал объективно как активное животное, погружённое в этот мир; но человек этим также удовлетворяет и собственную особую природу, потому что он погружается в свои символические смыслы, он перестаёт быть простым отражением мира, что он получает в процессе физического чувственного опыта. Он принимает мир в себя, делает из него общую проблему, а затем выдает сформированный, человеческий ответ на эту проблему. Это, как говорил Гете в “Фаусте”, является наивысшим достижением человека.

С этой точки зрения разница между художником и невротиком, по-видимому, сводится в основном к вопросу наличия таланта. Это похоже на разницу между неграмотным шизофреником и Стриндбергом: у одного вся жизнь задом наперёд, а другой становится героем культуры - при этом оба воспринимают мир одинаково, и различаются только качество и сила их реакций. Если невротик чувствует себя уязвимым перед лицом окружающего мира, которому он внимает, его реакция заключается в избыточной самокритике. Он не способен выносить самого себя или ту изоляцию, в которую его погружает индивидуальность. Одновременно он всё ещё должен стать героем, всё ещё должен заслужить свое бессмертие на основе своих уникальных качеств, а это значит, что для него актуален вопрос обретения славы собственной. Но он может прославлять себя только в своих фантазиях, так как не может создать творческое произведение, которое бы говорило от его имени в силу своего объективного совершенства. Он попадает в порочный круг, переживает нереальность воображаемого самовосхваления. На самом деле оценка человека невозможна, если она не исходит от других людей или ещё откуда-либо вне его самого - по крайней мере, невозможна устойчивая оценка. Человек попросту не способен к утверждению своего героизма посредством собственной внутренней символической фантазии, именно этот факт заставляет невротика чувствовать себя бесполезным и неполноценным. Это в значительной степени подростковая ситуация, когда молодой человек не обнаружил в себе внутреннего таланта. Человек творческий, с другой стороны, преодолевает свою неполноценность и завоевывает себе славу, поскольку для этого у него есть его талант. [19]

Из всего этого мы можем сделать вывод, насколько взаимозаменяемы понятия невроза, пубертатного периода, нормальности и личности творческой - с разницей лишь в степени или в особой характеристике, такой как «талант», что полностью меняет суть дела. Талант сам по себе, как правило, в значительной степени явление зависящее от обстоятельств - результат опредёленной доли удачи и труда, что делает взгляд Ранка на невроз правдоподобным. Творческий человек невротичен в такой же степени, в какой креативен; у величайших из них могут быть деформирующие невротические симптомы, и они могут нести вред окружающим своими невротическими склонностями и потребностям. Вспомните, что Карлайл сделал со своей женой. Нет сомнения в том, что творческая работа сама по себе делается в состоянии внутренней борьбы, часто неотличимой от чисто клинической одержимости. В этом смысле то, что мы называем творческим даром, просто социальная лицензия на одержимость. И то, что мы называем «повседневной культурой», является аналогичным позволением: пролетариат требует для себя одержимости работой, чтобы не сойти с ума. Раньше я удивлялся, как люди могут выносить поистине демонические тяготы работы за этими адскими рядами кухонных плит в крупных отелях, неистовое ожидание за дюжиной столиков одновременно, безумие офиса турагента в разгар туристического сезона, или пытка работать отбойным молотком весь день на жаркой летней улице. Ответ настолько прост, что ускользает от нас: безумие этих действий в точности соответствует условиям человеческого существования. Такие действия «правильны» для нас, потому что альтернативой им является естественное отчаяние. Ежедневное безумие такой работы - это повторяющаяся вакцинация против безумия нашего “ненормального” положения в мире. Взгляните на эти радость и рвение, с которыми рабочие возвращаются из своего отпуска к их навязчивым занятиям. Они погружаются в свою работу с невозмутимостью и лёгким сердцем, потому что она заглушает что-то более зловещее. Люди должны находится под защитой от реальности. Всё это ставит перед изощрённым марксизмом еще одну гигантскую проблему, а именно: какова природа навязчивого отрицания реальности, которое утопическое общество обеспечит, чтобы не дать людям сойти с ума?