Эрнест Беккер – Отрицание смерти (страница 32)
Проблема того, как далеко должна зайти жизнь, чтобы заслужить надёжный героический смысл, очевидно, сильно волновала Фрейда. Согласно психоаналитической теории, ребёнок сталкивается с ужасом жизни и одиночеством, сперва утверждая своё собственное всемогущество, а затем, использует культурную мораль как средство для достижения своего бессмертия. К тому времени, когда мы вырастаем, это уверенное, делегированное бессмертие, становится главной защитой на службе невозмутимости нашего организма перед лицом опасности. Одна из основных причин, по которой так легко вести мужчин на войну, заключается в том, что в глубине души каждый из них искренне сожалеет о товарище рядом с ним, которому суждено умереть. Каждый защищает себя фантазией до тех пор, пока не испытает шок от того, что он сам истекает кровью. Вполне логично, что если вы один из немногих, кто признает страх смерти, то вы должны подвергнуть сомнению фантазию о бессмертии, что в точности является опытом Фрейда. Зильбург утверждает, что эта проблема беспокоила Фрейда всю его жизнь. Он жаждал славы, предвидел её, надеялся, что благодаря ей он сможет обеспечить себе бессмертие: «Бессмертие означает - быть любимым многими неизвестными людьми». Это определение является взглядом Просвещения на бессмертие: жить, будучи уважаемым ещё не родившимися людьми, в их почтении за те труды, которые вы привнесли в их жизнь и совершенствование.
Но это совершенно "мирское" представление о бессмертии – вот, в чем загвоздка. Должно быть это задевало и очень раздражало Фрейда. Его взгляды на бессмертие обвинялись в «строгой амбивалентности, даже мультивалентности» [56]. Ещё в раннем возрасте он говорил своей невесте, что уничтожил все полученные им письма, иронично и торжественно добавив, что его будущим биографам будет трудно найти информацию о нем после того, как он покинет эту землю. Позже он сказал то же самое о своих письмах к Флиссу: если бы он получил их вместо одного из своих учеников, он бы уничтожил эти письма, вместо того что бы позволить «так называемым потомкам» получить их. Зильбург, кажется, считал, что эти колебания между желанием бессмертия и презрением к нему, отражают неудачную привычку Фрейда формировать полярности в своих мыслях; но мне это кажется больше магической игрой с реальностью: так как вы боитесь, что жизнь в этом измерении может не учитываться, может не иметь никакого реального смысла, вы ослабляете своё беспокойство, особенно презирая то, чего желаете больше всего, в то время как вы скрещиваете пальцы под вашим письменным столом.
С одной стороны, вы делаете психоанализ своей личной религией, своим собственным королевским путем к бессмертию; с другой стороны, вы уникальны и достаточно изолированы, чтобы подвергнуть сомнению все достижения человека на этой планете. В то же время вы не можете отказаться от создания проекта собственного бессмертия, потому что религиозное обещание бессмертия является чистой иллюзией, пригодной для ребёнка или доверчивого человека с улицы. Фрейд был в этом ужасном положении; как он исповедался преподобному Оскару Пфистеру:
Я могу себе представить, что несколько миллионов лет назад, в Триасовом периоде36, все великие
-одонтовые и -териодонтовые37 очень гордились развитием расы ящеров (Saurian race) и с нетерпением ждали для себя бог знает какого великолепного будущего. А потом, за исключением несчастного крокодила, все они вымерли. Вы будете возражать, что ... человек наделен разумом, который дает ему право думать и верить в своё будущее. Сейчас в разуме, безусловно, мы видим нечто особенное, [нам] так мало известно о нем и его взаимосвязи с природой. Лично у меня огромное уважение к разуму, но есть ли оно [уважение] у природы? Разум – это лишь её малая часть, остальная часть которой, похоже, сможет прекрасно обходиться без него. Действительно ли она позволит разуму в какой-либо мере повлиять на себя, обратив на него внимание?
Вызывает зависть тот, кто может чувствовать себя в этом более уверенно, чем я [57].
Человеку сложно упорно работать, когда его работа имеет значение не больше звуков урчащего живота, порывов ветра или возгласов динозавров - звуков, которые теперь замолкли навсегда.
Или, возможно, он работает ещё усерднее, чтобы бросить вызов черствому безразличию природы; таким образом, можно даже заставить её подчиниться продуктам таинственного разума, сделав слова и мысли непоколебимым памятником человеческой честности в отношении его состояния. Это то, что делает человека сильным и правдивым - его вызов иллюзорному комфорту религии. Человеческие иллюзии доказывают, что люди не заслуживают ничего лучшего, чем забвение. Так, должно быть, рассуждал Фрейд, когда сделал психоанализ конкурентом религии. Психоаналитическая наука установила бы истинные факты морального мира и реформировала бы их - если что-либо подобное возможно. Мы видим, почему психоанализ сам по себе был религией для Фрейда, как отмечали многие авторитетные мыслители от Юнга и Ранка до Зильбурга и Риффа. Всё это можно выразить по-другому: Фрейд решил бросить вызов природе, удвоив усилия, направленные на то, чтобы сделать истиной ложь
С тех пор, как человек начал своё так называемое "покорение природы", он пытается вообразить себя завоевателем вселенной. Чтобы убедить себя в мастерстве завоевателя, он присвоил себе трофей (природу, вселенную). Он должен был почувствовать, что Создатель трофея был уничтожен, иначе его собственный воображаемый суверенитет над вселенной окажется под угрозой. Именно эта тенденция отражается в нежелании Фрейда принять религиозную веру в её истинном значении... Поэтому неудивительно обнаружить, что в области человеческой психологии индивид, каким бы великим он ни был - подобный Фрейду - постоянно имел перед собой ви́дение человека, который всегда несчастен, беспомощен, встревожен, горек, испуганно смотрящий в ничто и отворачивающийся от "так называемого потомства" в преждевременном... отвращении [58].
Зильбург говорит, что Фрейд был вынужден занять стойкую, почти солипсическую интеллектуальную позицию из-за «его необходимости избавиться от любого подозрения в интеллектуальной зависимости от других или духовной зависимости от личного Бога» [59]. Ложь
Юнг, который согласился бы с Зильбургом, предлагает то, что мне кажется самым кратким и наиболее подходящим изложением характерологической жизненной проблемы Фрейда:
Фрейд никогда не задавался вопросом, почему он был вынужден постоянно говорить о сексе, почему эта идея так овладела им. Он по-прежнему не осознавал, что его «монотонность толкования» выражало бегство от самого себя или от той другой его стороны, которую, пожалуй, можно назвать мистической. До тех пор, пока он отказывался признать эту сторону, он никогда не мог примириться с самим собой...
С этой односторонностью Фрейда ничего нельзя было поделать. Возможно, какой-то его собственный внутренний опыт мог бы открыть ему глаза... Он оставался жертвой одного аспекта, который он был в состоянии распознать, и по этой причине я вижу его как трагическую фигуру; ибо он был великим человеком, и, более того, человеком в тисках своего даймона38 [60].
Что на самом деле значит быть трагической фигурой, прочно удерживаемой в руках своего даймона? Это означает располагать великим талантом, неустанно стремиться к выражению этого таланта, через непоколебимое утверждение проекта
Теперь, когда мы очерчиваем круг в самом начале нашего обсуждения Фрейда, мы видим, что два его великих избегания, как мы их назвали, связаны и фактически сливаются в одно. С одной стороны, он был не готов полностью отойти от своей теории инстинкта к более общей идее страха смерти. С другой, он отказался перейти в уступчивую позицию по отношению к внешней природе; он был неспособен значительно выразить мистическую, зависимую сторону самого себя. Мне кажется, что эти два избегания связаны с его непринятием отказаться от проекта