Эрнест Беккер – Отрицание смерти (страница 29)

Первый обморок произошёл в Бремене в 1909 году, когда Фрейд и Юнг направлялись в Соединённые Штаты, с целью прочитать лекцию о своей работе. Юнг говорит, что этот инцидент был спровоцирован - косвенно - его интересом к «трупам на торфяных болотах»:

Я знал, что в некоторых районах Северной Германии можно было найти эти, так называемые, "болотные трупы". Это тела доисторических людей, которые либо утонули в болотах, либо были похоронены там. Болотная вода, в которой лежат тела, содержит гуминовую кислоту, которая поглощает кости и одновременно дубит кожу, так что она и волосы прекрасно сохраняются…

Прочитав об этих торфяных трупах, я вспомнил о них, когда мы были в Бремене, но, будучи немного сбитым с толку, перепутал их с мумиями в свинцовых подвалах города²⁸. Этот мой интерес действовал Фрейду на нервы. «Почему вы так обеспокоены этими трупами?» - спросил он меня несколько раз. Он был чрезвычайно встревожен этим всем, и во время одного из таких разговоров, когда мы ужинали вместе, он внезапно потерял сознание. Позже он сказал мне, что убеждён, что вся эта болтовня о трупах означала, что я испытываю по отношению к нему желание смерти [31].

Второй случай обморока произошёл в 1912 году во время особой стратегической встречи, которая собрала Фрейда и некоторых его последователей в Мюнхене. Вот подробный отчет Юнга об этом инциденте:

Кто-то завел разговор о Аменхотепе IV (Эхнатоне). Было высказано мнение, что в результате своего негативного отношения к отцу он уничтожил отцовские картуши²⁹ на стелах³⁰ и что за спиной его великого творения, монотеистической религии, скрывался комплекс отца. Подобные вещи раздражали меня, и я пытался возразить, что Аменхотеп был творческим и глубоко религиозным человеком, чьи поступки нельзя было объяснить личным сопротивлением к своему отцу. Напротив, я сказал, что он чтил память своего отца, и его рвение к разрушению было направлено только против имени бога Амона, которое он повсюду уничтожал; оно также было высечено из картушей его отца Амон-хотепа. Более того, другие фараоны заменяли имена своих настоящих или божественных предков на памятниках и статуях своими собственными, чувствуя, что они имеют право сделать это, поскольку они были воплощениями одного и того же бога.

И всё же они, как я указал, не положили начало ни новому стилю, ни новой религии.

В этот момент Фрейд соскользнул со стула в обмороке [32].

Обмороки в связи с общей жизненной проблемой Фрейда

Внимательными исследователями жизни Фрейда было высказано немало трактовок значения этих обморочных эпизодов; Фрейд и Юнг оба дали свои собственные интерпретации. Я задерживаюсь на этой теме не только потому, что она может раскрыть проблему характера Фрейда, но и потому, что, я думаю, она лучше всего подтверждает всё постфрейдистское понимание человека, которое мы в общих чертах описали в первых пяти главах. Мы получим самое ясное понимание, когда сможем отразить абстракции в живом зеркале бытия великого человека.

Именно Пол Роазен в своём недавнем блестящем толковании, раскрыл ключевое значение этих обмороков [33]. Как и Ранк, Роазен понимал, что психоаналитическое движение для Фрейда в целом было особым проектом causa sui; это был его личный проводник для героизма, для преодоления своей уязвимости и человеческой ограниченности. Как мы увидим в следующих главах, Ранк был тем, кто показал, что у истинного гения есть огромная проблема, которой нет у других людей. Он вынужден обретать свою ценность как личность посредством своей работы, что означает, что его работа должна нести бремя его оправдания. Что означает «оправдание» по отношению к человеку? Это значит преодоление смерти, путем получения права на бессмертие. Гений повторяет нарциссическую инфляцию ребёнка; он живет фантазией о контроле над жизнью и смертью, судьбой, в "теле" своей работы. Уникальность гения также отсекает его корни. Он - явление, которое не было предречено; у него, кажется, нет очевидных обязательств перед качествами других; Он, кажется, возник сам по себе, прямиком из естества. Можно сказать, что его проект causa sui является "самым чистым": Он действительно не имеет семьи, он отец самого себя. Как указывает Роазен, Фрейд настолько далеко вышел за пределы своей биологической семьи, что неудивительно, что он предавался фантазиям о самосотворённости: «Фрейд снова и снова возвращался к фантазии о том, чтобы быть воспитанным без отца» [34]. Вы не можете стать своим собственным отцом, пока у вас не появятся собственные сыновья, как хорошо сказал Роазен; и биологические сыновья всё же не пригодны для этого, потому что они не обладают «качествами бессмертия, связанными с гениальностью» [35]. Эта формулировка идеальна. Следовательно, Фрейду пришлось создать совершенно новую семью - психоаналитическое движение - которое стало бы его особым проводником к бессмертию. Когда он умрёт, гений [психоаналитического] движения обеспечит ему вечную память и, таким образом, вечную тождественность в умах людей и в результатах его работы на земле.

Но теперь вернёмся к проблеме проекта гения causa sui. В нормальном Эдиповом проекте человек интернализирует³¹ родителей и воплощённое ими суперэго, то есть культуру в целом. Но гений не может этого сделать, потому что его проект уникален; он не может быть заполнен родителями или культурой. Он создается специфическим путем отречения от родителей, отказом от того, что они собой представляют, и даже от их собственных конкретных личностей - по крайней мере, в фантазии, - поскольку в них, похоже, нет ничего, что могло бы стать причиной гениальности. Здесь мы видим, откуда у гения появляется дополнительное бремя вины: он отрёкся от отца, как духовно, так и физически. Этот поступок вызывает у него дополнительное беспокойство, потому что теперь он, в свою очередь, уязвим, так как ему не на кого опереться. Он одинок в своей свободе. Вина - это функция страха, как сказал Ранк.

Не вызывает удивления то, что Фрейд был особенно чувствителен к идее отцеубийства. Мы можем представить, что убийство отца было бы для него сложным символом, включающим тяжёлое чувство вины за то, что он остался один в своей уязвимости, нападение на его идентичность в качестве отца, на психоаналитическое движение, как на его средство достижения causa sui и, следовательно, на его бессмертие. Одним словом, отцеубийство означало бы его собственную ничтожность как существа. Именно на такую ​​интерпретацию указывают эпизоды обмороков. Примерно в 1912 году будущее психоаналитического движения кристаллизовалось как проблема. Фрейд искал наследника, и именно Юнг должен был стать "сыном", которого он с гордостью выбрал своим духовным преемником, который гарантированно обеспечил бы успех и продолжение психоанализа. Фрейд буквально обременял Юнга своими надеждами и ожиданиями, настолько значительным было его место в жизненном плане Фрейда [36]. Таким образом, мы можем понять, насколько логичным является то, что отступничество Юнга от движения - само по себе - вызвало бы сложный символ отцеубийства и тем самым означало бы смерть для Фрейда [37].

Неудивительно, что по случаю первого обморока Фрейд обвинил Юнга в «желании смерти» по отношению к нему, и что Юнг чувствовал себя совершенно невиновным в отношении любых подобных желаний. Он сказал, что «был более чем удивлён такой интерпретацией» [38]. Для него это были фантазии Фрейда, но фантазии огромной интенсивности, «настолько сильные, что, очевидно, они могли вызвать у него обморок». По поводу второго случая Юнг говорит, что вся атмосфера была очень напряжённой; какие бы другие причины не способствовали обмороку Фрейда, очевидно, что фантазия об отцеубийстве снова имела место быть. На самом деле, атмосфера соперничества витала на протяжении всей обеденной встречи. Это была стратегическая встреча, полная возможностей для разногласий в психоаналитических рядах. Джонс сообщил об этом в своей версии обмороков 1912 года:

... когда мы заканчивали обедать ... [Фрейд] начал упрекать двух швейцарцев, Юнга и Риклина, за то, что они писали статьи, объясняющие психоанализ в швейцарских периодических изданиях, без упоминания его имени. Юнг ответил, что они считали это ненужным, ведь это было и так всем хорошо известно, но Фрейд уже почувствовал первые признаки разногласий, которые должны были последовать год спустя. Он настаивал на своём требовании и я, помнится, подумал, что он принимает этот вопрос довольно лично. Внезапно, к нашему чрезвычайному удивлению, он упал на пол в глубоком обмороке [39].

Юнг вряд ли звучит убедительно в своих изящных отрицаниях соперничества с Фрейдом, в своих неискренних объяснениях того, почему швейцарцы не упоминали имя Фрейда. Даже в своём отрицании скрытого желания смерти по отношению к Фрейду, он ясно показывает свою конкурентоспособность.

Почему я должен хотеть его смерти? Я пришёл, чтобы учиться. Он не стоял у меня на пути; он был в Вене, я был в Цюрихе [40].

С одной стороны, он признаёт, что находится в обучающих отношениях с мастером Фрейдом; с другой стороны, он пытается доказать, что стоит сам по себе, на равных условиях. Фрейд, несомненно, мог почувствовать угрозу своему первенству, которую он мог бы интерпретировать как акт «сыновьей измены» [41]. Юнг отклонялся от направления движения [Фрейда], угрожая соперничеством со швейцарским отделением психоанализа. Что же тогда будет с "отцом", и всем, что он отстаивал? Дело в том, что Фрейд упал в обморок именно в тот момент, когда Юнг не придал значения важности вопроса первенства в основании новой египетской религии Аменхотепом IV. Это поставило под угрозу миссионерскую работу всей жизни Фрейда. У Фрейда было изображение Сфинкса и пирамид, выставленные на видном месте в его кабинете для консультаций, его самом сокровенном святилище. Это не было для него ни романтическим образом, ни археологическим хобби. Египет стоял у истоков всего таинственного и темного прошлого человечества, для расшифровки которого был выбран психоанализ [42]. По словам Роазена, существует прямая связь между психоанализом двадцатого века и древней египтологией, между тем, как Аменхотеп выцарапывал имя своего отца со стел и Юнгом, делающим то же самое из Цюриха. Юнг атаковал бессмертие Фрейда.