Эрнест Беккер – Отрицание смерти (страница 28)

Теперь, мы сразу же видим проблемы с таким спекулятивным рассуждением. Невозможно чётко прояснить эти вещи, когда вы имеете дело с ними на таком расстоянии, с печатными словами, а не с живым человеком. Мы точно не знаем, как именно разум взаимодействует с эмоциями, насколько глубоко проникают слова, когда имеешь дело с реальностью или с подавлением. Иногда, просто допустить идею в сознание – значит пережить эту идею вживую. В других случаях признание даже глубокой тревоги может не означать фактического переживания этой тревоги, по крайней мере, не в полную меру, так как человека на самом деле может беспокоить что-то другое. Психоаналитики говорят о тревоге без аффективности. Может ли человек признать ужас смерти и всё же не испытать его на более глубоком уровне? Являются ли образы умирания и прощания столь же глубокими, как реальное ощущение того, что у человека нет абсолютно никакой силы противостоять смерти? В какой степени возможна частичная рационализация даже самой глубокой тревоги? Или эти отношения меняются в зависимости от периода в жизни человека, от стресса, который он испытывает?

В случае с Фрейдом ясность по этим темам невозможна. Сам Джонс весьма озадачен различными реакциями Фрейда на проблему смерти - с одной стороны, приступами тревоги, с другой - героической резиньяцией²⁷. И в своей попытке понять их он говорит:

Фрейд всегда с решительной смелостью встречал любую реальную опасность для своей жизни. Это доказывает, что невротический страх смерти должен был иметь какое-то другое значение, кроме буквального [25].

Необязательно: человек может противостать реальной опасности известной болезни, как это было у Фрейда, потому что она дает человеку цель, противника, нечто, против чего он может проявить мужество; болезнь и умирание всё ещё живые процессы, в которых участвует человек. Но угаснуть в ничто, оставить в мире пустоту, кануть в небытие - это совсем другое дело.

Тем не менее, заявление Джонса дает нам реальную подсказку к пониманию Фрейда, потому что, как мне кажется, он говорит, что существует разница между фактом смерти и её обоснованием. Поскольку вся жизнь человека - это манера поведения или сценарий, с помощью которого он пытается отрицать забвение и символическим способом выйти за пределы смерти, человек часто остается не тронут фактом собственной гибели, потому что ему удается окружить её более значимыми смыслами. На основе этого различия мы можем сказать некоторые вразумительные вещи о тревоге Фрейда по поводу смертью. Мы можем попытаться понять, что его беспокоило, с помощью подсказок, охватив его стиль жизни более широко, а не через бесплодные попытки размышлять о том, насколько глубоко его мысли соприкасались с его эмоциями.

Второе Великое Избегание Фрейда

Первое, что, по-видимому, ясно проявляется в отношении Фрейда к реальности, это то, что, как и многим людям, ему было очень трудно уступить. Он не мог подчиниться ни миру, ни другим людям. Он пытался удержать внутри свой "центр тяжести", не отпускать себя и не перемещать его в другое место, как это видно из его отношений с учениками, инакомыслящими и всевозможными внешними угрозами. Когда во время нацистского вторжения его дочь поинтересовалась, почему же они все просто не покончили с собой, Фрейд характерно заметил: «Потому что это именно то, что они хотят от нас».

Но у Фрейда было двойственное отношение к уступкам. Есть множество оснований предположить, что он играл с этой идеей. Очень показательным является забавный случай; его замечание, когда суеверная дата, которую он назначил датой своей смерти, февраль 1918 года, прошла без происшествий. Он заметил: «Это показывает, как мало можно доверять сверхъестественному» [26]. Это изумительный пример того, как можно играться с идеей подчинения более крупным законам и силам, но только в своём воображении, оставаясь при этом эмоционально отчужденным и непреклонным. Но есть и другие сообщения, которые предполагают, что Фрейд не только играл с уступчивостью, но на самом деле стремился иметь возможность переместить свой "центр" в другое место. Однажды, обсуждая психические явления, Джонс сделал замечание: «Если бы кто-то мог поверить в ментальные процессы, парящие в воздухе, он мог бы перейти к вере в ангелов». После чего Фрейд завершил обсуждение комментарием: «Совершенно верно, даже в der liebe Gott /милостивого Бога/». Джонс продолжает, что слова Фрейда были произнесены шутливым, слегка насмешливым тоном. Но Джонса явно смутило то, что учитель затронул проблему веры в Бога без твердой, негативной окраски. Он сообщает: «... во взгляде было что-то ищущее, и я ушёл не совсем довольный, чтобы не было ещё более серьезного подтекста» [27].

В другой раз Фрейд встретил сестру своего бывшего пациента, который умер некоторое время назад. Сестра была похожа на своего умершего брата, и в голове Фрейда возникла спонтанная мысль: «Значит, в конце концов, это правда, что мертвые могут вернуться». Зильбург в своём важном обсуждении Фрейда и религии делает следующий комментарий к этому эпизоду, а также ко всей амбивалентной позиции Фрейда по отношению к сверхъестественному:

Даже при том, что Фрейд рассказывал, что за этой мыслью сразу же последовало чувство стыда, остаётся неоспоримым тот факт, что у Фрейда была сильная эмоциональная "черта", которая граничила сперва с суеверием, а затем с верой в физическое бессмертие человека здесь, на земле.

Становится также ясно, что Фрейд сознательно боролся против определённых духовных течений внутри себя... [Он], кажется, находился в состоянии поиска и болезненного конфликта, в котором учёный-позитивист (сознательный) и потенциальный верующий (бессознательный) вели открытую борьбу [28].

Затем Зильбург делает следующий вывод об этих духовных тенденциях, вывод, который подтверждает наше мнение о том, что Фрейд двусмысленно играючи (toying ambivalently) поддавался трансцендентным силам, будучи крайне искушенным в этом направлении:

Эти тенденции пытались утвердиться с помощью хорошо известного механизма искажения и вторичного усложнения, описанного Фрейдом как характеристика бессознательного и сновидений. Эта тенденция приняла форму маленьких, тревожных суеверий, непроизвольных и беспричинных верований в то, что на обычном жаргоне зовется спиритизмом [29].

Другими словами, Фрейд давал волю своим духовным направлениям настолько, насколько это позволял ему его характер, без необходимости переделывать базовые основы этого характера. Максимум, что он мог сделать, это уступить распространённым суевериям. Я думаю, что этот вывод не подлежит сомнению только на основании докладов Джонса; но у нас также есть личное признание Фрейда: «моё собственное суеверие коренится в подавленном честолюбии (бессмертии)...» [30]. То есть, оно уходит корнями в сугубо духовную проблему преодоления смерти, которая для Фрейда была характерна амбиции, стремлению, но не доверию или уступчивости.

Следует очень логичный и крайне важный вопрос: почему Фрейду так нелегко уступить амбивалентности? По той же причине, что и для любого человека. Уступить – значит рассредоточить укреплённый "центр", ослабить защиту, доспех личности, признать отсутствие самодостаточности. И этот укреплённый "центр", этот охранник, эта броня, эта мнимая самодостаточность - те самые вещи, за которые отвечает проект взросления, от детства до зрелости. Здесь мы должны вспомнить наше обсуждение в третьей главе, где мы увидели, что основная задача, которую человек ставит перед собой – это попытка стать отцом самому себе - то, что Браун так хорошо называет «Эдиповым проектом». Страсть к causa sui – полная энергии фантазия, которая покрывает грохот фундаментальной тварности человека, или то, что мы теперь можем более точно назвать, его безнадёжной нехваткой подлинного сосредоточения на своих собственных силах, чтобы обеспечить победу всей его жизни. Ни одно существо не может этого гарантировать, и человек может попытаться сделать это только в своей фантазии. Амбивалентность проекта causa sui основана на постоянно существующей угрозе реальности, которая проглядывает сквозь неё. Человек всё время подозревает, что он абсолютно беспомощен и бессилен, но ему необходимо протестовать против этого. Отцы и матери всегда отбрасывают свою тень [на человека]. В чем же заключается проблема уступки? Она представляет собой не что иное, как отказ от проекта causa sui, глубочайшее, полное, тотальное эмоциональное признание того, что внутри вас нет силы, нет энергии вынести избыток опыта. Уступить - значит признать, что поддержка должна прийти извне, а оправдание собственной жизни должно полностью исходить из какой-то надличностной паутины, в которой человек соглашается быть подвешенным – как ребёнок в своей подвесной колыбели, с остекленевшими глазами в беспомощном, зависимом восхищении от воркующей матери.

Если проект causa sui - это ложь, которую слишком трудно признать, потому что она погружает человека обратно в колыбель то, это ложь, которая должна иметь негативные последствия, когда кто-то пытается избежать реальности. Это подводит нас к самой сути нашего обсуждения личности Фрейда. Теперь мы можем определённо говорить о его разработке собственного проекта causa sui, и мы можем связать это с его абсолютным отрицанием угрожающей реальности. Я ссылаюсь, естественно, на два обстоятельства, при которых Фрейд потерял сознание. Обморок представляет собой, как мы знаем, самую крайнюю степень отрицания, отказа или неспособности оставаться в сознании перед лицом угрозы. Эти два случая, в которых великий человек полностью теряет контроль над собой, должны содержать некоторую ключевую информацию о самом сердце проблемы его жизни. К счастью, у нас есть сообщения Юнга, из первых рук, об обоих инцидентах, и я хотел бы процитировать их полностью.