Эрнест Беккер – Отрицание смерти (страница 27)
... даже когда он, наконец, наткнулся на неизбежную проблему смерти, он стремился придать ей новое значение, также в гармонии с желанием, поскольку он говорил об инстинкте смерти, а не о страхе смерти. От самого страха он тем временем избавился в другом месте, где он не был таким угрожающим... [Он] превратил основной страх в особый сексуальный страх (страх кастрации) ... [и затем стремился] излечить
Это до сих пор является превосходной критикой психоанализа. Как сетовал Ранк,
Если бы кто-то придерживался этого феномена, было бы невозможно понять, как обсуждение импульса к смерти может пренебрегать универсальным и фундаментальным страхом смерти до такой степени, как это имеет место быть в психоаналитической литературе [17].
В психоаналитической литературе почти ничего не говорилось о страхе смерти вплоть до конца 1930-х годов и Второй мировой войны. Ранк обнаружил, что причина была в том: как психоаналитическая терапия может
По части нашей дискуссии, наиболее важно то, раскрыла ли фикция инстинкта смерти что-либо в личном отношении Фрейда к реальности. Ранк намекает на то, что раскрыла, упоминая "угрожающую" природу страха смерти - угрожающую, надо полагать, не только системной теории Фрейда. Другой автор также говорит, что весьма вероятно, что идея смерти как естественной цели жизни, принесла Фрейду некоторое успокоение [19]. Итак, мы вернулись к собственной личности Фрейда и к некоему наставлению, которое мы можем из неё извлечь, особенно в отношении самой фундаментальной и ужасающей проблемы человеческой жизни.
К счастью, во многом благодаря бескорыстному биографическому труду Эрнеста Джонса, у нас есть хорошо задокументированная картина о Фрейде как человеке. Мы знаем о его пожизненных мигренях, его заболеваниях пазух и простаты, его длительных запорах, его навязчивом курении сигар. У нас есть картина того, насколько подозрительно он относился к окружающим его людям, как он хотел верности и признания своего старшинства и приоритета как мыслителя; каким неблагодарным он был по отношению к диссидентам, вроде Адлера, Юнга и Ранка. Его знаменитый комментарий по поводу смерти Адлера абсолютно циничен:
Для еврейского мальчика из пригорода Вены смерть в Абердине сама по себе является неслыханной карьерой и доказательством того, как далеко он продвинулся. Мир действительно щедро вознаградил его за заслуги в опровержении психоанализа*26.
Особенно в ранние годы Фрейд работал как сумасшедший (frenzy). Такой тип помешательства требует определённой рабочей атмосферы - и Фрейд без колебаний выстроил свои семейные отношения вокруг своей работы поистине патриархальным образом. Во время полуденной трапезы после своих психоаналитических бесед он соблюдал строгое молчание, но требовал, чтобы все присутствовали; если рядом было пустое кресло, он вопросительно жестикулировал своей вилкой Марте на предмет отсутствия сидящего. Совершенно поглощённое и рабски покорное отношение его дочери Анны встревожило даже его самого, и он отправил её на [психо] анализ; как будто он не знал о том, как его собственная инсценировка своего величия в семье не могла не завораживать окружающих. Мы знаем, что он совершал длительные поездки в отпуск со своим братом, но никогда со своей женой и десятками способов организовал свою жизнь так, чтобы отразить своё собственное чувство миссии и исторической судьбы.
В этом нет ничего необычного: это попросту интересные сплетни о великом человеке. Я упоминаю об этом просто для того, чтобы показать, что Фрейд был ни лучше, ни хуже других людей. Кажется, в нем было больше нарциссизма, чем у большинства, но это мать воспитала его таким образом, уделяя ему повышенное внимание и возлагая большие надежды; она до самой смерти называла его «мой золотой Зиги». Весь его образ жизни представлял собой драматическую пьесу, по причине того, что к нему всегда относились именно так. Конечно, отношение его матери придало ему дополнительных сил, как он сам отметил; и он переносил свой неизлечимый рак, с его ужасными и болезненными последствиями, с превосходным достоинством и терпением. Но так ли это в действительности необычно? Кто-то однажды похвалил его за мужественную терпимость Франца Розенцвейга к его полному параличу, и Фрейд ответил: «Что ещё он может сделать?». То же самое замечание может быть обращено к Фрейду, как и ко всем нам, кто страдает от заболеваний. Что касается его преданности своей работе, то он писал до самого конца, с минимальным использованием наркотиков насколько это возможно, несмотря на его боль - разве Георг Зиммель не продолжал [работать] до последнего под гнетом рака, также отказываясь от лекарств, потому что они притупляли его мысли? И всё же никто не считает Зиммеля особо сильной личностью. Такого рода мужество не является чем-то необычным для людей, которые считают себя историческими фигурами; представление о себе формирует необходимую преданность делу, которое дарует им бессмертие; что такое боль, по сравнению с этим? Я думаю, что мы можем справедливо заключить, что во всем этом едва ли была какая-либо заслуга Фрейда, которая бы отличала его от других людей. Фрейд в своём эгоцентризме; Фрейд дома, вращающий семейной жизнью вокруг своей работы и амбиций; Фрейд в своей межличностной жизни, пытающийся влиять на других и принуждать их, жаждущий особого почтения и преданности, не доверяющий другим, набрасывающийся на остальных резкими и очерняющими эпитетами; во всех этих вещах Фрейд - обычный человек, но, по крайней мере человек, у которого есть талант и стиль, чтобы иметь возможность реализовать сценарий, который ему хотелось бы.
Но Фрейда сложно назвать человеком "без тормозов" ("immediate" man), бездумно бросающимся с головой в жизнь. Таким, каким мы его сейчас описали, он предстаёт обычным; его великая необыкновенность заключалась в другом - и именно это напрямую питало его гений:
он был чрезвычайно самоаналитичен, приподнял завесу с собственных подавлений и пытался расшифровать свои глубочайшие мотивы до самого конца своей жизни. Ранее мы отмечали, что инстинкт смерти мог означать лично для Фрейда, и этот вопрос остаётся открытым. В отличие от большинства людей, Фрейд осознавал смерть как очень личную и интимную проблему. Он был одержим беспокойством о смерти всю свою жизнь и признавал, что не проходило и дня, когда бы он не думал об этом. Это явно необычно для "привычного хода человеческой жизни" (the run of mankind); и именно здесь, я думаю, мы можем обоснованно "покружить вокруг" (fish around) на тему некоторых подсказок об особой ориентации Фрейда к реальности и к этой уникальной для него «проблеме». Если мы получим намёки о такого рода проблеме, я думаю, мы сможем использовать её, чтобы пролить свет на общую структуру его работы и её возможные пределы.
Опыт Фрейда, по-видимому, указывает на два разных подхода к проблеме смерти. Первый - это то, что мы могли бы назвать довольно обыденной поведенческой компульсивностью, магией: игрой с идеей. Например, он, кажется, играл с датой своей смерти всю свою жизнь. Его друг Флисс играл с числами мистическим образом, и Фрейд верил в его идеи. Когда Флисс, согласно своим расчетам, предсказал смерть Фрейда в возрасте 51-ого года Фрейд подумал, что «более вероятно, что он умрёт на четвёртом десятке от разрыва сердца» [20]. Когда 51-ый год прошёл без происшествий, «Фрейд принял другое суеверное убеждение - что ему суждено умереть в феврале 1918 года» [21]. Фрейд часто писал и говорил своим учениками о том, что он стареет, что ему осталось недолго жить. Он особенно боялся умереть раньше своей матери, потому что приходил в ужас от мысли, что ей, возможно, придётся услышать о его кончине, которая повергнет её в скорбь. У него были схожие страхи и о смерти раньше своего отца. Даже в молодости, он имел обыкновение расставаться с друзьями, говоря напоследок: «До свидания, возможно, вы больше никогда меня не увидите».
Какой вывод мы должны сделать из всего этого? Я считаю, что это довольно обычный и поверхностный способ решения проблемы смерти. Все эти примеры, по-видимому, сводятся к "магическим манипуляциям по контролю [страха смерти]" (magical control games). Забота Фрейда о своей матери выглядит как очевидное замещение и рационализация: «Моя смерть не пугает меня, меня пугает мысль о горе, которое она причинила бы ей». Человек напуган той пустотой, зияющей дырой, которая останется после его исчезновения. С этим нелегко справиться, но можно справиться с чужим горем по поводу своего исчезновения. Вместо того, чтобы абсолютный ужас от потери самого себя как исчезающего объекта, человек цепляется за образ другого человека. В использовании Фрейдом этих интеллектуальных приёмов нет ничего сложного.
Но есть и другая сторона реакции Фрейда на проблему смерти, которая очень запутана. Согласно его биографу Джонсу, Фрейд подвергался периодическим приступам тревоги, в которых беспокойство локализовалось как самый настоящий страх смерти, так же он боялся путешествий по железной дороге [22]. В своих приступах страха смерти он видел себя умирающим и сцену отпевания [23]. Теперь это уже совсем другое дело, нежели навязчивые, магические игры с идеей смерти. Здесь Фрейд, похоже, не стал подавлять мысль о собственной кончине и отреагировал на неё с полным эмоциональным беспокойством. Страх перед поездами, конечно, является небольшим замещением, но не таким неконтролируемым, как фобия, соглашается Джонс [24].