Эрнест Беккер – Отрицание смерти (страница 25)
Теперь страх возможного обрёл в нём свою добычу, пока ему не придётся передать его свободным вере. Ни в каком другом месте он не обретает покоя... тот, кто осуществил обучающий переход возможности в несчастье, потерял всё, как никто ещё не терял в действительности. Но если он всё же не обманул возможности, которая стремилась научить его чему-то, если он не запутал своей болтовнёй страх, который стремился сделать его свободным, он и получает это всё обратно — как никто другой в действительности, пусть даже тот и получит нечто десятикратно; ибо ученик возможности обретает бесконечность.47
Если мы рассмотрим это развитие в рамках нашего обсуждения возможностей героизма, то оно будет выглядеть следующим образом. Человек преодолевает границы только культурного героизма. Он разрушает ложь личности, которая позволяла ему быть героем в повседневной социальной схеме. Тем самым он открывает себя бесконечности, возможности космического героизма, самому служению Богу. Таким образом, его жизнь приобретает высшую ценность вместо просто социальной и культурной, исторической ценности. Он связывает свою тайную внутреннюю сущность, свой подлинный талант, свои глубочайшие чувства уникальности, своё внутреннее стремление с абсолютной значимостью, с самой основой творения. На руинах разрушенной культурной самости проявляется тайна частного, невидимого, внутреннего Я, которое жаждало высшей значимости, космического героизма. Эта невидимая тайна в сердце каждого существа теперь приобретает космическое значение, подтверждая свою связь с невидимой тайной в сердце творения. В этом есть смысл веры. В то же время это смысл слияния психологии и религии, в мысли Кьеркегора. Поистине открытый человек, тот, кто сбросил доспехи своей личности, ключевую ложь своей культурной ограниченности, находится за пределами помощи любой обычной «науки», любого простого социального стандарта в понимании здоровья. Он абсолютно одинок и дрожит на грани забвения - которая в то же время является гранью бесконечности. Дать ему новую поддержку, в которой он нуждается, «смелость отвергнуть страх безо всякого страха… способна лишь вера», - говорит Кьеркегор. Не то, чтобы это было легко для человека или панацеей в случае человеческого состояния - Кьеркегор никогда не был поверхностным. Он дает нам поразительно красивую идею:
вера не может тем самым уничтожить страх, но сама, будучи вечно юной, снова и снова выпутывается прочь из смертного мгновения страха.48
Другими словами, пока человек остаётся амбивалентным существом, он не может избавиться от тревоги; вместо этого он может использовать тревогу как вечный источник роста в новые измерения мысли и доверия. Вера ставит новую жизненную задачу - приключение в условиях открытости многомерной реальности.
Можно понять, почему Кьеркегору осталось только лишь завершить своё великое исследование тревоги следующими словами, имеющими вес аподиктического аргумента:
Настоящий же самоучка в такой же мере и ученик Господень… И как только психология завершает своё рассмотрение страха, он должен быть передан догматике.49
По Кьеркегору, психология и религия, философия и наука, поэзия и истина неразрывно сливаются воедино в тоске сотворённого.50
Давайте теперь обратимся к другой выдающейся фигуре в истории психологии, у которой было то же стремление, но для которой эти вещи не слились в поле сознательного. Как же так получилось, что два величайших ученика человеческой натуры могли придерживаться таких диаметрально противоположных мнений о природе веры?
Глава шестая
Всей сексуальности, а не только лишь анальному эротизму
грозит стать жертвой органического вытеснения24
в область бессознательного являющегося результатом
принятия человеком прямохождения и снижения чувства обоняния...
Всех невротиков, как и многих других,
оскорбляет тот факт, что "inter urinas et faeces nascimur"
"мы рождаемся между мочой и фекалиями" ...
Таким образом, мы должны обнаружить,
в качестве самого глубокого корня сексуального подавления,
идущего в ногу с культурой, естественную защиту новой формы жизни,
которая началась с принятия человеком прямохождения
— Зигмунд Фрейд [1]
Я пытался показать на нескольких страницах, что Кьеркегор понимал проблему человеческой личности и роста с остротой, в которой проявлялся сверхъестественный признак гениальности, возникшей задолго до появления клинической психологии. Он предвосхитил часть основ психоаналитической теории и продвинулся дальше неё к проблеме веры и, следовательно, к глубочайшему пониманию человека. Это утверждение должно быть обосновано, что является одной из задач этой книги. Неизбежно, частью этого обоснования должен быть какой-то набросок проблемы характера Фрейда, какой я её вижу. Фрейд так же довел психоаналитическую теорию до предела, но не вышел на веру; его личность должна поведать нам по крайней мере некоторые из причин.
Одна из поразительных особенностей фрейдистской революции в мышлении заключается в том, что мы до сих пор не смогли её переварить, как и не смогли её проигнорировать. Фрейдизм стоит над душой современного человека и выступает против него, словно осуждающий призрак. В этом смысле, как отмечали многие, Фрейд подобен библейскому пророку, религиозному иконоборцу, который говорит правду, но её никто не хочет слышать и, возможно, никто никогда не захочет услышать. И эта истина, как напомнил нам Норман О. Браун, состоит в том, что у Фрейда не было иллюзий относительно
Это очень важный вопрос; он объясняет, почему крайний пессимизм и цинизм Фрейда
по-прежнему являются самой актуальной вещью в области его мысли: это пессимизм, основанный на реальности, на научной истине. Но, он объясняет намного больше. Упорная настойчивость Фрейда на человеческой тварности объясняет почти всё сама собой, почему он настоял на инстинктивном взгляде на человека, потому, как этот взгляд объясняет то, что же
Что касается первого, настойчивости Фрейда на тварности как на инстинктивном поведении, не было лучшего раскрытия, чем в автобиографии Юнга. Юнг вспоминает два случая, в 1907 и 1910 годах, когда он обнаружил, что никогда не сможет дружить с Фрейдом, потому что он никогда не сможет следовать предвзятости его сексуальной теории. Позвольте мне вкратце воспользоваться словами самого Юнга, чтобы рассказать об этом критическом столкновении в истории мысли на встрече 1910 года в Вене:
Я до сих пор ясно помню, как Фрейд сказал мне: «Мой дорогой Юнг, пообещайте мне никогда не отказываться от сексуальной теории. Это самая важная вещь из всех. Видите ли, мы должны сделать из этого догму, непоколебимый бастион». Он заявил мне об этом крайне эмоционально, в тоне отца, говорящего: «И пообещай мне одну вещь, мой дорогой сын, что ты будешь ходить в церковь каждое воскресенье». Будучи под изумлением, я спросил его: «Бастион против чего?», на что он ответил: «Против потока чёрной грязи», – и он на мгновение поколебался, затем добавил - «Оккультизма» … То, что Фрейд, казалось, имел в виду под "оккультизмом" это практически всё,
что философия и религия, включая актуальную науку парапсихологии, смогли выяснить о психике.
И о более ранней встрече в 1907 году. Юнг сообщает:
Главным образом, отношение Фрейда к духу показалось мне весьма сомнительным. Везде, где в человеке или в произведении искусства, обнаруживалось выражение духовности
(в интеллектуальном а, не сверхъестественном смысле), он при любых обстоятельствах намекал на подавленную сексуальность. Всё, что не могло быть непосредственно истолковано как сексуальность, он относил к "психосексуальности". Я возразил, что эта гипотеза, доведённая до логического конца, приведёт к уничтожающему суждению о культуре. Культура тогда оказалась бы просто фарсом, болезненным следствием подавленной сексуальности. «Да» - согласился он, - "именно так, и это настоящее проклятие судьбы, против которого мы бессильны бороться» …
Не было никакого сомнения в том, что Фрейд был эмоционально вовлечён в свою сексуальную теорию в чрезвычайной степени. Когда он говорил о ней, его тон становился крайне настойчивым, почти тревожным... И на его лице появилось странное, глубоко взволнованное выражение… [3]
Для Юнга такое отношение было неприемлемым, потому что оно не было научным. Ему казалось, что Фрейд отказался от своей обычно критической и скептической манеры:
Для меня теория сексуальности была такой же оккультной, такой же бездоказательной гипотезой, как и многие другие спекулятивные взгляды. На мой взгляд, научная истина – это та же гипотеза, которую можно брать во внимание в конкретный момент времени, но она не может быть предметом веры на все время [4].