Эрнест Беккер – Отрицание смерти (страница 23)
Я не утверждаю, что «герметически отчаявшаяся» личность Кьеркегора сохраняет этот внутренний поиск полностью живым и сознательным, я отмечаю только то, что она пускай всё ещё смутно, но осознаёт проблему несколько более, нежели чисто непосредственный человек. “Герметик”, по Кьеркегору, ощущает себя чем-то отличным от этого мира, имеет в себе что-то такое, что мир не может отразить, не может оценить в связи со своей непосредственностью и поверхностностью; и поэтому он сторониться этого мира. Но не слишком явно, не полностью. Было бы так приятно быть тем, кем он так хочет быть, осознать своё призвание, свой подлинный талант - однако, это опасно, ведь это может совершенно разрушить его мир. В конце концов, он в основе своей слаб и находится в компромиссной позиции: не непосредственный, но и не подлинный человек, хотя он и может им казаться. Кьеркегор описывает его так:
... не утрачивая при этом вид "живущего" в мире. Это воспитанный человек, женатый, отец семейства. деятель будущего, почтенный отец, приятный в обхождении, весьма нежный с женою, крайне чуткий к детям. И к тому же христианин? Ну да, на свой манер, хотя он предпочитает не говорить об этом. ... Его не часто видят в храме, ему кажется, что большая часть священников, по сути, не знает, о чем толкует. Он признается, что есть лишь один, который это знает, но иная причина мешает ему пойти послушать его — боязнь, чтобы тот не увлек его слишком далеко.35
«Слишком далеко», поскольку в действительности он не хочет доводить проблему своей уникальности до настоящего противостояния:
И из него получается столь нежный муж и столь внимательный отец как раз потому, что, несмотря на всю его снисходительность и чувство долга, в самой глубине души он признался себе в своей слабости.36
И поэтому он живёт в некоем состоянии «инкогнито», довольствующийся игрой - занимающей его в периодических уединениях - в идею того, кем он действительно может быть; довольствующийся своими настояниями на «небольшой разнице», позволяющей ему гордиться смутно ощущаемым превосходством над другими людьми.
Но в таком состоянии непросто сохранять самообладание. Весьма редко, говорит Кьеркегор, когда кому-то долго удаётся держаться такого курса. Как только вы ставите вопрос о том, что же значит быть человеком, даже глупым, слабым или с показной гордостью за воображаемое отличие от других, у вас могут возникнуть трудности. Герметическое отчаяние - это импотенция, которая уже в некоторой степени осознана и теперь может стать проблемой. Это может привести к озлобленности на собственную зависимость от семьи и работы, к изъязвляющим угрызениям как реакции на собственную приземлённость, на ощущение рабства внутри безопасности. Для сильного человека это может стать невыносимым, и он может попытаться вырваться из этого состояния, иногда с помощью самоубийства, иногда отчаянно топя себя в мирском, в потоке опыта.
И это подводит нас к нашему последнему человеческому типажу: тому, который утверждает себя из неповиновения своей собственной слабости, кто пытается быть богом самому себе, хозяином своей судьбы, человеком, который сам создал себя. Он не будет просто пешкой других, общества; он не будет пассивным страдальцем и тайным мечтателем, убаюкивающим своё собственное внутреннее пламя в забвении. Он ворвётся в жизнь,
в увлекательность грандиозных предприятий, станет одной из тех беспокойных душ ... всегда взыскующих забвения ... Возможно, он станет искать забвения в чувствах, может быть, в разгуле ... 37
В крайнем случае дерзкое самотворение может стать демонической сущностью, страстью, которую Кьеркегор называет «демонической яростью», атакой на всю жизнь целиком за всё то, что она осмелилась сделать с человеком, восстанием против самого существования.
В наше время у нас не возникло бы трудностей с распознаванием этих форм непокорного самотворения. Мы можем ясно видеть его влияние как на личном, так и на социальном уровнях. Мы являемся свидетелями нового культа сладострастия, который, кажется, повторяет сексуальный натурализм древнеримского мира. Эта жизнь одним днём, с пренебрежением к завтра; погружение в тело и его непосредственные переживания и ощущения, в интенсивность прикосновения, набухшую плоть, вкус и запах. Его цель - отрицать недостаток реального контроля над происходящим, собственное бессилие, расплывчатость личности в механическом мире, вращающегося вокруг разложения и смерти. Я не хочу сказать, что это плохо, это повторное открытие и подтверждение базовой животной составляющей человека. В конце концов, современный мир хотел отказать человеку даже в его собственном теле, даже в его эманации от животного центра; мир хотел сделать его полностью обезличенной абстракцией. Но человек сохранил свое обезьяноподобное тело и обнаружил, что может использовать его в качестве основы для телесного, волосатого самоутверждения - и к черту бюрократов. Единственное, что может быть недостойным в нём, - это его отчаянная рефлексивность, неповиновение, которое не является рефлексивным и поэтому не совсем отражающим владение собой.
В социальном плане мы также видели вызывающее прометианство, которое в основном безобидно: самоуверенная сила, способная забросить человека на Луну и освободить его в некоторой степени от его полной зависимости и заключения на земле - по крайней мере, в его воображении. Уродливая сторона этого прометианства состоит в том, что оно также является бездумным, пустым погружением в очарование техники без мысли о целях и смысле; так человек выступает на луне, бьет по мячам для гольфа, которые не отклоняются в траектории полёта из-за отсутствия атмосферы. Технологический триумф талантливой обезьяны, который так пугающе передали нам создатели фильма 2001 года. На более зловещих уровнях, как мы увидим позже, вызов современного человека случайностям, злу и смерти принимает форму стремительного роста производства потребительских и военных товаров. Достигнув своей демонической крайности, это неповиновение дало нам Гитлера и Вьетнам: гнев против нашего бессилия, вызов нашему животному состоянию, нашей жалкой животной ограниченности. Если у нас нет всемогущества богов, мы, по крайней мере, можем уничтожать словно боги.
Кьеркегору не нужно было жить в наше время, чтобы понимать эти вещи. Как и Буркхардт, он уже видел их прообраз в своё время, так как понимал цену лжи самому себе. Все личности, которые он к этому моменту обрисовал, олицетворяют разные степени лжи о себе относительно действительности человеческого состояния. Кьеркегор участвовал в этом чрезвычайно трудном и невероятно тонком упражнении по одной и только одной причине: чтобы окончательно определить, каким был бы человек,
В конце концов, Кьеркегор вряд ли был равнодушным учёным. Он дал свои психологические описания, потому что видел проблеск свободы для человека. Он был теоретиком открытой личности, человеческих возможностей. В этом стремлении современная психиатрия сильно отстаёт от него. Кьеркегору было нелегко представить, чем является «здоровье». Но он точно знал, чем оно не является: это не было нормальным приспособлением - всё кроме этого, как он показал нам, приложив такие титанические аналитические усилия. Быть «нормальным человеком с точки зрения культуры» для Кьеркегора значит быть больным - независимо от того, знает человек об этом или нет: «существует такая вещь, как мнимое здоровье»38. Позднее Ницше высказал эту же мысль: «Вопрос для психиатров: существуют ли неврозы здоровья?». Однако Кьеркегор не только поставил вопрос, но и ответил на него. Если здоровье – это не «культурная норма», то оно должно относиться к чему-то другому, должно указывать на то, что выходит за рамки обычного состояния человека, его привычных представлений. Одним словом, психическое здоровье не типично, а идеально типично. Это что-то далеко за пределами человека, что-то, чего нужно достичь, к чему нужно стремиться, что-то, что ведёт человека за пределы себя. «Здоровый» человек, истинная личность, осознавшая себя душа, «настоящий» человек - это тот, кто
Как человек переступает предел самого себя? Как он открывает себя новым возможностям? Осознавая правду своего положения, развеивая ложь своей личности, вырывая свой дух из стандартизированной тюрьмы. Врагом для Кьеркегора, как и для Фрейда, является Эдипов комплекс. Ребёнок выстраивает стратегии и методы для поддержания самооценки перед лицом ужаса своего положения. Эти техники становятся доспехами, которые удерживают его в плену. Эта самая защита, в которой он так нуждается, чтобы идти по жизни с уверенностью в себе и чувством собственного достоинства, становится его пожизненной ловушкой. Чтобы превзойти себя, он должен разрушить то, что ему жизненно необходимо. Как и Лир, он должен сбросить все свои «культурные заимствования» и встать обнажённым перед штормом жизни. У Кьеркегора не было иллюзий относительно стремления человека к свободе. Он знал, насколько комфортно людям в тюрьме их личностной защиты. Как и многие заключённые, они чувствуют себя комфортно в своей ограничивающей и защищаяющей рутине, и мысль об условно-досрочном освобождении в огромный мир случайностей, происшествий и выбора их пугает. Нам остается только оглянуться назад на признание Кьеркегора в эпиграфе к этой главе, чтобы понять почему. В тюрьме своей личности человек может притвориться и почувствовать, что он что-то значит, что миром можно управлять, что есть причина для жизни, готовое оправдание для действия. Жить автоматически и некритически - значит быть уверенным, по крайней мере, в минимальной доле запрограммированного культурного героизма - то, что мы можем назвать «тюремным героизмом»: самодовольство хорошо осведомлённых людей, которые «знают».