Эрл Биггерс – Семь ключей от Болдпейта (страница 2)

– Природная тяга к перемене мест, – посочувствовал мистер Мэги. – Вы только что упомянули отель «Болдпейт»…

– Да, летом там пооживленнее, когда он открыт, – ответил кассир. – К нам куча жалоб поступает на не доставленные вовремя сундуки, причем от весьма шикарных особ. Это хоть как-то бодрит. – Его взгляд с интересом скользнул по нью-йоркскому наряду мистера Мэги. – Но сейчас «Болдпейт» заколочен наглухо. Зимой это место – просто пристройка к кладбищу. Вы ведь не думали здесь остановиться, верно?

– Ну… мне нужно повидать человека по имени Элайджа Куимби, – ответил мистер Мэги. – Вы его знаете?

– Само собой, – отозвался мечтатель о новых пастбищах, – он смотритель в отеле. Его дом примерно в миле отсюда, на старой Миллер-роуд, что ведет вверх к Болдпейту. Выйдем на улицу, я объясню, как туда добраться.

Мужчины вышли в круговерть снега, и кассир неопределенно махнул рукой куда-то в ночную высь.

– Будь сейчас ясно, – сказал он, – вы бы увидели там гору Болдпейт, возвышающуюся над Фолс – она будто присматривает за нами, чтоб мы тут не больно-то распоясались. А на полпути к вершине вы бы заприметили сам отель «Болдпейт» – черный, мирный, по-зимнему тихий. Просто идите по этой улице до третьего поворота, а там – налево. Элайджа живет в маленьком домике за деревьями в миле отсюда – там есть калитка, вы ее в такую ночь по скрипу точно узнаете.

Билли Мэги поблагодарил его и, подхватив две свои сумки, зашагал по главной улице. Унылое, неприветливое здание на первом углу венчала вывеска «Коммерческий дом». В окне конторы под белым светом газового рожка трое прирожденных пессимистов растеклись в гостиничных креслах, угрюмо глядя на метель.

– Не плачь больше, леди, о, не плачь сегодня, – цинично напевал под нос мистер Мэги, поглядывая на одинокое окно второго этажа, желтевшее в ночи.

На углу, у маленькой лавки с вывеской «Бакалея и припасы», он остановился.

– Так-так, – размышлял он. – Свет, конечно, будет отключен. Значит, свечи. И что-нибудь для подкрепления сил, на случай если сейчас не сезон для поваров.

Он зашел внутрь, где его обслужила усталая старушка.

– Какие свечи? – осведомилась она с таким видом, будто у нее на складе был бесконечный выбор. Мистер Мэги вспомнил, что Рождество уже близко.

– Для елки, – пояснил он. И попросил две сотни.

– У меня только сорок осталось, – сказала женщина. – Для чего эта елка – для сиротского приюта?

С новой ношей в виде свертка из лавчонки мистер Мэги вышел и продолжил путь сквозь жалящий снег. Жители Аппер-Аскьюан-Фолс, спешащие домой к ужину, проносились мимо него в серебристой тьме. В освещенных окнах многих домов он видел зеленые рождественские венки. Наконец дома стали попадаться все реже, и он вышел на неровную дорогу, вьющуюся вверх. Один раз он услышал далекий лай собаки. Затем мимо него, покачиваясь, проехал экипаж, и чей-то зычный голос проклял ухабистую дорогу. Мистер Мэги едва заметно улыбнулся про себя, продолжая шагать вперед.

– Дон Кихот, мальчик мой, – пробормотал он, – теперь я понимаю, что ты чувствовал, когда шел на ветряные мельницы.

Не шум ветряных мельниц, а скрип калитки в разгар бури заставил мистера Мэги наконец остановиться. Он с радостью зашагал по тропинке к двери Элайджи Куимби.

На веселый стук Билли Мэги вышел человек лет шестидесяти. Очевидно, он только что закончил ужинать; в этот момент он был занят тем, что раскуривал трубку. Он впустил мистера Мэги в уютную кухню и, прежде чем заговорить с гостем, сделал несколько спокойных, рассудительных затяжек. В этот промежуток гость бодро схватил его за руку, не заметив зажатой в ней горячей обгоревшей спички. Спичка упала на пол, после чего старший мужчина бросил тревожный взгляд на седовласую женщину, стоявшую у кухонной плиты.

– Моя фамилия Мэги, – весело пояснил джентльмен, втаскивая свои сумки. – А вы, конечно, Элайджа Куимби. Как поживаете? Рад вас видеть. – Он держался так, словно близко знал этого Куимби и встречал во многих странных уголках мира, где побывал сам.

Старший мужчина не ответил, а лишь удивленно разглядывал мистера Мэги сквозь белые клубы дыма. Лицо его было добрым, кротким и безвольным; ему явно не хватало той решительности, что выводит людей в дамки; это было заметно и по тому, как висел его галстук, и по тому, как подрагивали его худые руки.

– Да, – признал он наконец. – Да, я Куимби.

Мистер Мэги распахнул пальто, осыпав снегом безупречно чистый пол миссис Куимби.

– Я Мэги, – пояснил он снова, – Уильям Хэллоуэлл Мэги, тот самый человек, о котором вам писал Хэл Бентли. Вы ведь получили его письмо?

Мистер Куимби вынул трубку изо рта и в изумлении забыл закрыть его.

– Господи боже! – воскликнул он. – Вы это серьезно… вы и вправду приехали.

– Какого еще доказательства вы могли бы просить, – легкомысленно бросил мистер Мэги, – кроме моего присутствия здесь?

– Ну, – заикаясь, проговорил мистер Куимби, – мы… мы думали, это все шутка такая.

– У Хэла Бентли бывают минуты юмора, – согласился мистер Мэги, – но у него не в привычке разбрасываться своими шутками в Аппер-Аскьюан-Фолс.

– И… и вы действительно собираетесь… – Мистер Куимби не смог продолжать.

– Да, – бодро ответил мистер Мэги, опускаясь в кресло-качалку. – Да, я собираюсь провести следующие несколько месяцев в отеле «Болдпейт».

Миссис Куимби, которая, казалось, превратилась в плотную маленькую женщину-холмик от долгого стояния у жаркой плиты, вышла вперед и осмотрела мистера Мэги.

– Надо же такое придумать, – пробормотала она.

– Он закрыт, – возразил мистер Куимби, – отель закрыт, молодой человек.

– Я знаю, что он закрыт, – улыбнулся Мэги. – Именно поэтому я собираюсь почтить его своим присутствием. Мне жаль выводить вас на улицу в такую ночь, но я вынужден просить вас проводить меня к Болдпейту. Полагаю, таковы были инструкции Хэла Бентли – в том письме.

Мистер Куимби возвышался над мистером Мэги – изваяние честного американского труженика в одних рубашечных рукавах. Он нахмурился.

– Простите за прямой вопрос, молодой человек, – произнес он, – но от чего вы прячетесь?

Миссис Куимби, возившаяся у плиты, замерла, чтобы услышать ответ. Билли Мэги рассмеялся.

– Я не прячусь, – сказал он. – Разве Бентли не объяснил? Что ж, я попробую, хотя и не уверен, что вы поймете. Присаживайтесь, мистер Куимби. Вы, как я погляжу, не из тех, кто пристально следит за легкой и пустой современной литературой.

– Это вы о чем? – осведомился мистер Куимби.

– Вы не читаете, – продолжал мистер Мэги, – те романы, что продаются на вес в универмагах. Вот если бы у вас была дочь – такая ветреная девица, которая летом не вылезает из гамака, – она бы помогла мне объясниться. Видите ли… я пишу эти самые романы. Дикие, захватывающие истории для уставших жен уставших бизнесменов – выстрелы в ночи, погони за сокровищами, Купидон, палящий из лука направо и налево! Это весело, и мне это нравится. И это приносит деньги.

– Неужели? – спросил мистер Куимби с тенью интереса.

– И немалые, – ответил мистер Мэги. – Но время от времени меня охватывает жажда создать что-то такое, что заставит критиков встрепенуться – что-то настоящее, понимаете? На днях я взял газету и увидел рекламу своего последнего детища: «Лучший осенний роман, когда-либо написанный Мэги». Это подействовало мне на нервы – я почувствовал себя литературной портнихой и прямо-таки увидел, как почтенная публика откладывает мой осенний роман и вздыхает в ожидании моих ранневесенних фасонов в прозе. Я вспомнил, как однажды один критик посоветовал мне уехать на десять лет в какое-нибудь тихое место и подумать. Я решил так и сделать. Отель «Болдпейт» и есть это тихое место.

– Вы же не хотите сказать, – ахнул мистер Куимби, – что собираетесь торчать там десять лет?

– Помилуйте, нет, – успокоил его мистер Мэги. – Критики преувеличивают. Двух месяцев хватит. Говорят, я дешевый мелодраматический пустозвон. Говорят, я не копаю глубоко. Говорят, сам процесс моего мышления – это просто курам на смех. Боюсь, они правы. И вот я отправляюсь в отель «Болдпейт», чтобы думать. Я собираюсь сбежать от мелодрамы. Я напишу роман настолько тонкий и литературный, что сам Генри Кэбот Лодж придет ко мне со слезами на глазах и попросит вступить в его компанию самозваных «Бессмертных». И все это я сделаю там, в отеле, восседая на горе и взирая на этот старый грешный мир, как Юпитер взирал с Олимпа.

– Не знаю, о ком это вы, – возразил мистер Куимби.

– Это был бог – бог торговцев фруктами, – пояснил Мэги. – Представьте меня, если сможете, подавленным оглушительным успехом своего последнего детища. Представьте, как я встречаю Хэла Бентли в клубе на Сорок четвертой улице и спрашиваю его, где находится самое одинокое место на земле. Хэл призадумался. «Есть такое, – сказал он, – самое одинокое место из ныне существующих – это летний курорт в разгар зимы. По сравнению с ним остров Робинзона Крузо покажется Кони-Айлендом в жаркое воскресенье». Разговор потек своим чередом, как и прочее. Хэл рассказал, что его отец владеет отелем «Болдпейт», а вы – его старый друг, который будет счастлив услужить ему. У него случайно оказался ключ от этого места – судя по весу, ключ от главной входной двери, – и он отдал его мне. А еще он написал вам, чтобы вы присмотрели за мной. Ну, вот я и здесь.