Эрин Бити – Кровь и лунный свет (страница 71)

Всего на минутку.

Глава 50

Когда я просыпаюсь, вокруг все еще темно, а небо укутано плотными облаками, поэтому трудно определить даже примерное время. Залитая кровью правая рука прижимается к груди, где под одеждой чувствуется свернутая толстая коса. Вспомнив, где нахожусь, я резко сажусь и тут же вскрикиваю от боли – из-за вырванных волосков, которые приклеились к засохшему пятну крови на платформе. Накатывает тошнота, а когда удается с ней справиться, на смену приходит сильнейшая головная боль.

Где он?

Я осторожно перегибаюсь через край и смотрю вниз. На крыше наружной галереи, куда убийца должен был упасть, никого нет. Да и на строительных лесах не видно никакого движения. Несмотря на возникшее желание остаться здесь до утра, раз убийца все равно сбежал, я понимаю: нужно найти Симона.

Спуск оказывается медленным и трудным, в том числе потому, что я часто останавливаюсь удостовериться, что убийцы нет поблизости. Но как только оказываюсь на земле, так и хочется бежать, вот только сил осталось так мало, что приходится ковылять вдоль святилища, а затем – по улице, ведущей к дому Монкюиров.

Не желая привлекать излишнего внимания, я медленно бреду к кухонной двери, надеясь, что хоть кто-то из слуг не спит. Стучу я здоровой рукой, но все равно получается не очень громко.

– Помогите! – хрипло зову я. – Прошу! Кто-нибудь!

Через несколько секунд дверь открывается, и я вижу перед собой Симона, освещаемого золотистым светом от очага. Наверное, он был на кухне, но моргает так, словно только проснулся.

– Кэт? – Его глаза становятся все шире, пока взгляд скользит по моему телу. – Солнца свет, что с тобой случилось? Еще одно убийство?

Я раскрываю ладонь и показываю рану:

– Нет, это моя кровь, но со мной все в порядке.

– Не рассказывай сказки.

Симон затаскивает меня внутрь и закрывает дверь. А затем – прикладывает палец к губам и несколько секунд смотрит на потолок. Убедившись, что наверху никто не проснулся, он подводит меня к деревянному стулу между столом и очагом и приказывает:

– Садись.

Я послушно опускаюсь на сиденье. Оно оказывается теплым, словно на нем кто-то сидел до моего прихода. Отвернувшись, Симон принимается рыться в буфете. Его светлые кудри примяты с одной стороны, а чуть ниже, на щеке, виднеется отпечаток ткани.

– Ты спал за столом? – спрашиваю я.

– Да. – Он по очереди открывает несколько бутылок и банок, нюхает их содержимое, одни оставляет на столе, другие убирает обратно. – Жулиана плохо себя чувствует. Намного хуже, чем обычно.

Неподалеку от меня стоит котелок. Я дрожу от шока, боли и холода, а содержимое выглядит божественно.

– Этот чай горячий? – стуча зубами так сильно, что отдает в голову, спрашиваю я. – Можно мне немного?

– Свет и Благодать, нет!

Симон поворачивается ко мне, стараясь не уронить бутылку, кувшинчик и пачку льняных бинтов, и поспешно опускает все на стол. А затем – хватает котелок, подбегает к задней двери и выплескивает содержимое на улицу.

Качая головой, Симон ставит пустой котелок на буфет, а вместо него забирает большую деревянную миску и опускает на стол рядом с лекарствами. Наполнив ее горячей водой из чайника, он склоняется надо мной и внимательно изучает порез на голове. Я закрываю глаза, когда он начинает перебирать волосы своими длинными пальцами.

– Рана не очень глубокая, – бормочет он. – Кровотечение прекратилось, но все равно нужно промыть. – Симон опускается передо мной на колени и осторожно разжимает мою руку. – Что случилось, Кэт?

– В святилище был обвал, – говорю я, радуясь про себя, что он, похоже, забыл о моем предательстве. – Погибли три человека.

Симон сочувственно цокает – то ли при виде моей раны, то ли из-за новостей.

– Ламберт рассказывал. Мне очень жаль. – Он опускает кусок ткани в миску и вытирает мою ладонь. Вода теплая, но не горячая. – Но эти порезы появились не больше часа назад. Как ты их получила?

– Осталась в святилище, выяснить, из-за чего рухнули леса. – Я шмыгаю носом, а затем вытираю его второй рукой. – Ведь мои обязанности – следить, чтобы этого не случилось.

Симон резко вскидывает голову:

– Неужели Ремон обвинил тебя?

– У него есть на это все основания.

Он бросает окровавленную тряпку на стол.

– Если Ремона назначили ответственным за строительство, именно он должен отвечать за все, – рычит он, поворачивая мою ладонь к свету, свободной рукой откупоривает бутылек и выливает прозрачную жидкость на свежие бинты. Едкий запах ударяет в нос.

– Будет жечь, – предупреждает он и прижимает мокрое полотно к моей ладони.

«Жечь» – не совсем подходящее слово. Кажется, будто кто-то полоснул меня раскаленным ножом. Я рефлекторно дергаю руку, но Симон крепко держит меня за запястье.

– Сиди спокойно, – ласково говорит он. – Сейчас пройдет.

Я ерзаю на стуле, пока боль медленно стихает, становясь терпимой. Когда он убирает бинты, я ожидаю увидеть ожог на коже, но ладонь выглядит так же.

– Что это?

– Спирт, только более чистый, чем кто-то когда-либо решится выпить в здравом уме. Это не даст ране загноиться.

Симон опускает окровавленное полотно на стол и правой рукой открывает кувшинчик, левой все так же держа меня за запястье.

– Ты все еще злишься на меня? – робко спрашиваю я.

Зачерпнув мазь двумя пальцами, Симон замирает и встречается со мной взглядом.

– За то, что ты не рассказала о молотке? Или за то, что встретилась с магистром Томасом в тюрьме?

Лицо вспыхивает под его взглядом, и я вновь начинаю ерзать. Он смотрит, приподняв бровь, потом наконец отводит взгляд и намазывает мазь на мою ладонь. Его движения умелы, но нежны.

– Кувшин с тушеным мясом, который ты оставила, оказался слишком широк, чтобы протащить между прутьями решетки. Когда я спустился, еда еще не остыла. – Он вздыхает. – Так что я открыл двери и передал ее магистру.

– Мне очень жаль.

– Нет, не жаль.

Симон тщательно вытирает пальцы, а затем берет длинную полоску льна. Пока я придумываю хороший ответ, он перебинтовывает мою руку и связывает концы между собой.

– Нужно зашить, но я не умею. Так что тебе стоит найти настоящего целителя.

– Спасибо, – шепчу я.

– Не за что. – Упершись рукой в стол, Симон поднимается на ноги. – Я напугался до смерти, когда увидел, что ты вся в крови. – Он смачивает новый кусок льняной ткани в воде и приподнимает мой подбородок, чтобы обтереть одну сторону лица, избегая смотреть мне в глаза. – Итак, ты лазила по святилищу в темноте – и что? Упала и ударилась головой?

За те несколько секунд, что Симон обрабатывал рану на руке, я успела забыть, что произошло. Но теперь воспоминания обрушиваются на меня, как строительные леса – на мраморный пол святилища.

– Симон, он был там.

Он прополаскивает ткань, а затем отжимает ее, все еще не глядя мне в глаза.

– Кто? Ремон?

Я качаю головой, а по щекам скользят слезы.

– Нет. Он. Убийца.

Симон замирает. С ткани в его руке на мои волосы капает вода. Но зато он, наконец, встречается со мной взглядом – и в его глазах, освещаемых огнем очага, видно недоверие.

– Что?

Судорожно всхлипнув, я тянусь левой рукой за пазуху.

– В обвале нет ни моей вины, ни вины Ремона. – Я вытаскиваю длинную косу. – И это произошло не по нелепой случайности.

Даже сквозь пыль видно, что коса светлая. Отбросив мокрую ткань в сторону, Симон забирает ее у меня.

– Это?..

– Волосы Маргерит. Вернее, часть их. – Моих сил хватает только на тихий разговор. – Коса была обернута вокруг сломанного столба строительных лесов. Не знаю, как и что сделал убийца, но именно он повинен в смерти строителей. И убил он их из-за меня, как и мать Агнес.

Симон вновь опускается передо мной на колени, а в его глазах светится гнев.