Эрика Брайн – Чистый лист (страница 3)

– Газон, – Антон остановился и медленно повернулся к говорившему. Улыбка у него была странная – вроде бы дружелюбная, но глаза оставались холодными. – Ты вообще видел, кто я? Мой отец эти газоны столько раз перекладывал, что они уже личные. Хочу – езжу, хочу – летаю. А ты иди, учись, мальчик.

Он засмеялся, хлопнул парня по плечу – не сильно, но тот почему-то дернулся, словно от удара. Компания – трое парней и две девушки – засмеялись следом, подхалимски, угодливо.

Костя стоял в дверях своей комнаты и смотрел на это представление. Ему вдруг стало противно. Не потому, что Антон был богат, и не потому, что он позволял себе так разговаривать – Костя видел таких и в Зареченске, дети местных чиновников и бизнесменов вели себя ничуть не лучше. Просто было в этом что-то оскорбительное для всех, кто здесь жил. Для Лехи, который приехал из Рязани и радовался, что у него есть койка. Для Миши, который сидел в углу и делал вид, что читает. Для самого Кости, который вез с собой только диктофон и обещание, данное отцу.

Антон повернулся и увидел Костю.

Секунду они смотрели друг на друга. В коридоре вдруг стало тихо – даже компания перестала хихикать, почуяв что-то в воздухе. Антон окинул Костю быстрым взглядом: дешевые джинсы, простая футболка, потертый рюкзак, который так и висел на плече. Чужой. Не их.

– Ты кто? – спросил Антон. Не грубо, скорее любопытно. Как спрашивают, увидев новую игрушку, которую пока не решили, покупать или нет.

– Сосед, – коротко ответил Костя. – Только заселился.

– Сосед, – повторил Антон, растягивая слово. – А чего стоишь, сосед? Проходи, не стесняйся. У нас тут весело.

– Я уже прошел, – Костя сделал шаг назад, в комнату. Ему не хотелось разговаривать с этим человеком. Совсем.

– Стоять, – голос Антона изменился. В нем появились металлические нотки. – Я с тобой разговариваю.

Костя замер на пороге. Антон подошел ближе, почти вплотную. От него пахло дорогим парфюмом, табаком и еще чем-то сладковатым – может быть, алкоголем, а может, просто жвачкой.

– Ты на каком факультете?

– Журфак.

– О, коллега, – Антон усмехнулся. – Я тоже. Только я на втором, а ты, видать, первокурсник. Свежачок. – Он оглянулся на своих, те послушно захихикали. – Ну, бывай, свежачок. Увидимся.

Он развернулся и пошел по коридору, к четыреста двенадцатой. Компания потянулась за ним. У двери Антон обернулся, посмотрел на Костю еще раз – внимательно, изучающе, – и вдруг улыбнулся той самой улыбкой, которая не касалась глаз.

– Кстати, сосед, – сказал он. – Ты на газон тоже не становись. А то мало ли.

Дверь захлопнулась.

В коридоре повисла тишина. Леха выдохнул – оказывается, он все это время задерживал дыхание.

– Ну ты даешь, – прошептал он, когда Костя зашел в комнату и закрыл дверь. – С ним так нельзя. Он же…

– Кто? – Костя пожал плечами. – Человек. Таких везде полно.

– Не, – Леха покачал головой. – Тут другие масштабы. Ты его отца не знаешь. Если Антон нажалуется – все, пиши пропало. Отчислят по любой статье.

– За что отчислят? – Костя искренне удивился. – Я ничего не сделал.

– А это и не важно, – вмешался вдруг Миша. Он поднял глаза от книги, и в них мелькнуло что-то странное – то ли предостережение, то ли сочувствие. – Важно, что он тебя запомнил. Антон Демидов запоминает всех, кто ему не понравился.

– С чего ты взял, что я ему не понравился?

Миша промолчал. Снова уткнулся в книгу, и Костя понял, что разговора не будет.

Леха еще постоял, почесал затылок, потом махнул рукой и полез в свой чемодан за чипсами. Предложил Косте, тот отказался. Вечер тянулся медленно, за окном темнело, и где-то вдалеке зажигались огни Москвы.

Перед сном Костя вышел в коридор – воды попить. Автомат с бутылками стоял в конце этажа, у лестницы. Он налил воду в пластиковый стаканчик, сделал глоток и вдруг услышал голоса.

Из-за двери 412 доносился разговор. Говорили двое – Антон и кто-то еще, по голосу – тот самый парень в капюшоне, который пытался возражать насчет газона.

– …я тебе русским языком сказал, – цедил Антон. – Найди этого Волина. Узнай, что он знает. Мне нужно знать, что он знает.

– А если он не захочет говорить? – спросил второй.

– Захочет, – в голосе Антона послышалась усмешка. – Все хотят. Просто не все знают, что хотят.

Костя замер, прислушиваясь. Но разговор стих, сменившись музыкой, которую включили на полную громкость.

Он постоял еще минуту, глядя на закрытую дверь. Потом пожал плечами – мало ли кто и что говорит в Москве – и пошел обратно в комнату.

Ночью он долго не мог уснуть. Леха храпел на своей кровати, Миша лежал тихо, как мышь, только иногда вздыхал во сне. Костя ворочался, смотрел в темный потолок и думал об отце, о матери, о чистом блокноте, который лежал на тумбочке, и о том, что Москва оказалась совсем не такой, как он представлял.

Здесь пахло не свободой. Здесь пахло чужими деньгами, чужими разговорами и чужими тайнами.

И где-то на периферии сознания, уже на грани сна, мелькнула мысль: а что, если он приехал сюда не случайно? Что, если все эти годы, все эти решения вели его именно сюда, именно в эту комнату, именно к этой двери?

Он уснул, так и не найдя ответа.

А утром началась новая жизнь.

Глава 2. Профессор с пустыми глазами

Первое сентября в Москве выдалось теплым, почти летним. Солнце поднималось над городом медленно, нехотя, словно тоже не привыкло к такому распорядку, но к девяти утра уже вовсю заливало светом университетский двор, где собирались студенты. Костя вышел из общежития в половине девятого, надев единственную белую рубашку, которую мать заставила взять «на всякий случай». Рубашка была великовата – отцовская, перешитая, но Костя надел ее с гордостью. Отец в такой же когда-то ходил на парады.

По дороге к главному зданию он то и дело оглядывался. Москва все еще не отпускала его – масштабы давили, люди казались чужими и далекими. Но сегодня, в толпе таких же первокурсников с взволнованными лицами и цветами в руках, он чувствовал себя почти своим. Почти.

– Кость, тормози! – Леха догнал его у самого входа, запыхавшийся, с гвоздикой в руке. – Ты чего так рано? Я думал, вместе пойдем.

– Привык рано вставать, – Костя пожал плечами. В Зареченске он всегда вставал в шесть, помогал, матери по хозяйству, потом бежал в школу. Режим въелся в кровь.

– Ну да, ну да, – Леха поправил галстук, который явно надевал первый раз в жизни и завязал криво. – Смотри, красотища какая! – Он обвел рукой площадь, главное здание, фонтаны. – Аж дух захватывает. Я вчера в интернете читал – здесь сорок этажей, а в главном корпусе полторы тысячи комнат. Полторы тысячи, Кость! Это ж целый город.

Костя кивнул, хотя думал о другом. Он искал глазами кого-то, кто мог бы стать его проводником в этом новом мире. Но вокруг были только незнакомые лица.

Торжественная линейка началась ровно в десять. Ректор говорил долго, скучно, о традициях, о науке, о будущем страны. Костя слушал вполуха, разглядывая толпу. Студенты разных факультетов стояли группами, переговаривались, смеялись. Кто-то уже вовсю строил глазки, кто-то украдкой проверял телефон. Обычная жизнь.

И вдруг он ее увидел.

Она стояла чуть поодаль от остальных, у старого дуба, и не слушала ректора – смотрела куда-то в сторону, на верхушки деревьев, на небо, на птиц. Тонкая, высокая, с темными волосами, собранными в небрежный хвост. Обычная серая футболка, джинсы, кроссовки – никаких бантов и цветов, как у большинства девчонок. Но было в ней что-то, что заставляло смотреть.

Костя смотрел и не мог отвести взгляд. Не потому, что она была красивой – хотя красивой, наверное, да, – а потому, что у нее были глаза. Острые, внимательные, живые. В толпе, где большинство смотрели сквозь друг друга, она смотрела по-настоящему.

– Классная, да? – Леха ткнул его локтем в бок. – Я таких в Рязани не видел. Только, говорят, стерва та еще. С нашего факультета, кстати. Ветрова Алиса. Медики говорят, умная до ужаса, но себе на уме. Ты к ней не подходи, сожрет и не подавится.

Костя промолчал. Но взгляд не отвел.

Алиса вдруг повернула голову и посмотрела прямо на него. Секунду они встречались глазами – и в ее взгляде не было ни кокетства, ни любопытства, ни вызова. Просто констатация факта: «Я тебя вижу». Потом она отвернулась и снова уставилась на верхушки деревьев.

У Кости почему-то зачесалась ладонь.

После линейки первокурсников журфака повели на первую лекцию. Аудитория 307 оказалась большой, светлой, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Доски здесь были интерактивными, парты новыми, и даже запах – свежей краски и пластика – казался Кости признаком другой, лучшей жизни.

Они расселись кто куда. Костя выбрал место в третьем ряду, у окна. Леха плюхнулся рядом, Миша сел чуть поодаль, у стены, и сразу достал тетрадь – готовился записывать. В аудитории стоял гул голосов, кто-то знакомился, кто-то обсуждал линейку, кто-то просто тупил в телефон.

– Тихо! – Голос ударил, как хлыст.

Все разом замолчали и обернулись к двери.

Там стоял человек. Пожилой, лет шестидесяти, в мятом пиджаке, с небритым лицом и красными от недосыпа глазами. Он держал в руке потертый портфель и смотрел на аудиторию так, будто видел перед собой не студентов, а пустое место. Или хуже – врагов.

– Профессор Волин, – представился он, проходя к кафедре. Голос у него оказался низким, прокуренным, с хрипотцой. – Читаю у вас введение в профессию. Садитесь. Все сели. Молчать.