Эрика Брайн – Чистый лист (страница 2)

Внутри пахло казенным домом: хлоркой, старыми половицами и чем-то неуловимо столовским – то ли борщом, то ли котлетами, которые жарят на огромных сковородах. Коридор первого этажа был длинным, выкрашенным в два цвета – синий низ, белый верх, – и уходил куда-то вглубь, теряясь в полумраке. Лампы дневного света гудели устало, некоторые мигали, создавая эффект старого кино.

– Молодой человек, вы к кому? – Из комнаты вахтера высунулась женщина лет пятидесяти с пышной седой прической и строгими глазами. На груди у нее висел бейджик: «Клавдия Петровна, комендант».

– Я заселяюсь, – Костя шагнул к окошку, протянул направление. – Соболев Константин, первый курс, журфак.

– Соболев, Соболев… – Комендантша нацепила очки, поводила носом по бумаге, зачем-то понюхала ее (наверное, проверяла подлинность?) и кивнула. – Есть такой. Тринадцатая комната, четвертый этаж. Соседи твои уже приехали, вчера и позавчера. Бери ключ, поднимайся. Лифт налево.

– Спасибо, – Костя взял ключ – тяжелый, на металлическом брелоке с выдавленным номером «413». – А вещи…

– Вещи потом. Сначала прописка, документы, комендантский час и правила внутреннего распорядка. – Клавдия Петровна протянула ему замызганную папку. – Прочти и распишись на последней странице. Здесь, внизу. И расписку о материальной ответственности не забудь. За порчу имущества – выселение и штраф.

Костя послушно пролистал страницы, заполненные мелким шрифтом. Правила как правила: не шуметь после одиннадцати, не курить в комнатах, не приводить посторонних без регистрации, не портить мебель, не хранить легковоспламеняющиеся вещества, не… Он перестал вчитываться, поставил подпись там, где указала комендантша, и получил назад свой экземпляр.

– Лифт налево, – повторила Клавдия Петровна и уже потеряла к нему интерес, уткнувшись в журнал учета.

Лифт пах табаком и еще чем-то – то ли духами, то ли потом. Костя втиснулся в кабину вместе с рюкзаком, нажал четвертый. Двери закрылись медленно, с протяжным вздохом, и поехали. Где-то на втором этаже лифт дернулся, замер на секунду, и Костя уже подумал, что застрял, но механизм снова загудел, и кабина поползла дальше.

Четвертый этаж встретил его тем же коридором, что и первый, только лампы здесь горели ровнее и народу было больше. Кто-то тащил матрас, кто-то спорил у раскрытой двери, кто-то просто стоял, облокотившись о подоконник, и курил в форточку, пуская дым на лестницу.

– Молодой человек, здесь не курят! – крикнула из своего закутка уборщица с тележкой, но курильщик только отмахнулся и затянулся глубже.

Костя прошел мимо них, считая номера: 401, 402, 403… Дверь 413 была почти в конце коридора, рядом с окном, выходящим во двор. Краска на ней облупилась, табличка с номером держалась на одном гвозде и печально свисала вниз. Он толкнул дверь – не заперто.

В комнате было душно, пахло пылью и свежим ремонтом – краской, шпаклевкой, чем-то химическим. Три кровати, три тумбочки, три стула, три шкафа – все одинаковое, казенное, безликое. Окно выходило во двор, и в него было видно такой же серый дом напротив и кусочек неба, затянутого дымкой.

На одной из кроватей, ближней к окну, уже лежал раскрытый чемодан, из которого торчали чьи-то вещи – джинсы, футболки, пара книг. На тумбочке стояла фотография в рамке: пожилая женщина и молодой парень, очень похожий на того, кто сейчас сидел на подоконнике и смотрел на Костю.

– Привет, – сказал парень. Он был чуть полноват, с круглым лицом и быстрыми, любопытными глазами. Рубашка в клетку, джинсы, дешевые кроссовки. Весь его вид кричал о том, что он здесь такой же новенький, как и Костя, но при этом умудрялся чувствовать себя совершенно свободно. – Ты, наверное, Соболев? Я Леха. Леха Самохин, из Рязани. Экономический. А ты на журфаке, да?

– Ага, – Костя поставил рюкзак на свободную кровать – ту, что у двери. – Константин. Можно просто Костя.

– Очень приятно, – Леха спрыгнул с подоконника и протянул руку. Рукопожатие у него было крепким, но каким-то суетливым, словно он торопился куда-то бежать, хотя стоял на месте. – А это Миша, – кивнул он на вторую кровать, где Костя только сейчас заметил человека.

Тот сидел в углу, на стуле, и читал книгу. Вернее, делал вид, что читает – глаза бегали по строчкам, но Костя почему-то сразу понял, что Миша на самом деле наблюдает за ними из-под опущенных ресниц. Парень был худым, бледным, с длинными пальцами, которыми он нервно теребил уголок страницы. Очки в тонкой металлической оправе, гладко зачесанные назад темные волосы, белая рубашка с длинным рукавом – даже в духоте комнаты он не позволил себе закатать их. На вид – классический отличник, каких в Зареченске Костя тоже видел немало.

– Михаил, – представился тот тихо. Голос у него оказался неожиданно низким, почти взрослым. – Тоже журфак.

– Земляки, значит, – улыбнулся Костя, пытаясь разрядить обстановку. Миша явно нервничал, хоть и старался этого не показывать. – В одной группе, наверное?

– В одной, – Миша кивнул и снова уткнулся в книгу, давая понять, что разговор окончен.

Леха подошел к Косте, хлопнул его по плечу:

– Ты не обращай внимания. Миша у нас серьезный, интеллектуал. Вон, Достоевского штудирует, – он кивнул на книгу. – А я по делу: ты как, распаковался уже? Давай помогу, если что. Тут, знаешь, первое время надо держаться вместе. Москва – город злой, один пропадешь.

– Спасибо, – Костя расстегнул рюкзак, начал доставать вещи. – Я сам как-нибудь.

Леха не обиделся – было видно, что он из тех людей, которые легко переживают отказы и быстро находят новые темы для разговора. Он сел на свою кровать, поджав ноги, и начал рассказывать, как добирался из Рязани, как опоздал на электричку, как чуть не потерял чемодан, как познакомился с парнями с третьего этажа, которые уже успели показать ему, где тут самая дешевая столовая и в какой магазин лучше не соваться, потому что там обсчитывают.

Костя слушал вполуха, раскладывая вещи по полкам. Футболки, джинсы, две теплые кофты (мать настояла, сказала, что в Москве холодные зимы), пара книг по журналистике, которые он купил еще летом на барахолке, старенький ноутбук, зарядки, и в самом низу – диктофон в отдельном кармашке и блокнот.

Блокнот он положил на тумбочку, рядом с кроватью. Чистые листы чуть пожелтели по краям, но внутри по-прежнему были белыми, нетронутыми. Костя провел пальцем по обложке и вдруг поймал на себе взгляд Миши.

Тот смотрел на блокнот. Не отрываясь. С каким-то странным выражением – будто узнал его, будто видел раньше. Костя перехватил этот взгляд, и Миша мгновенно отвернулся, снова уткнувшись в книгу.

– …а они говорят: нет, это не наш магазин, это другой, а я им: так вы же вывеску поменяли, а они… – Леха продолжал вещать, не замечая этой маленькой сцены. – Слушай, Кость, а пойдем вечером в город? Я слышал, тут рядом парк есть, Горького называется. Говорят, там круто. Ночью огни, люди гуляют. А?

– Давай как-нибудь в другой раз, – Костя устал после дороги больше, чем думал. Глаза слипались, в висках стучало. – Сегодня хочу просто лечь и вырубиться.

– Понимаю, – Леха кивнул. – Первый день всегда такой. Завтра уже освоишься. Кстати, ты видел, кто тут рядом живет?

– В каком смысле?

– В четыреста двенадцатой, – Леха понизил голос и почему-то оглянулся на дверь, хотя она была закрыта. – Демидов живет. Антон Демидов. Слыхал про такого?

Костя пожал плечами. Фамилия была ему незнакома.

– Ну ты даешь, – Леха даже присвистнул. – Демидов – это сын того самого Демидова, у которого весь этот микрорайон застроен. «Демидов Групп», слышал? Торговые центры, жилые комплексы, офисы. Бабла – немерено. А сынок у нас учится, на журфаке, только на втором курсе. И живет здесь, представляешь? Не в отдельной квартире, а в общаге. Говорят, отец заставил, чтоб жизнь знал.

– А чего в общаге, если деньги есть? – Костя действительно не понимал. В его представлении богатые люди живут в отдельных квартирах, а то и домах, а не в двадцатиметровых комнатах на четверых.

– Так отец же сказал: хочешь мои деньги – живи как люди. Ну, как люди в его понимании. – Леха хмыкнул. – Короче, Демидов здесь типа народный герой. У него комната отдельная – отец выбил, говорят, через знакомых. Там и кондей, и холодильник свой, и телик во всю стену. Все как у людей. А сам он… ну, сам увидишь.

Костя хотел спросить, что значит «сам увидишь», но не успел.

За дверью раздался шум. Сначала голоса, потом топот, потом громкий, наглый смех. Дверь распахнулась – даже не распахнулась, а распахнулась от пинка, – и в коридор ввалилась компания.

В центре компании стоял парень в белоснежной футболке, с идеальной укладкой и дорогими часами на запястье. Он был красив той особой, холеной красотой, которая достается только тем, кто никогда не знал, что такое нехватка денег. Загорелый, подкачанный, с легкой небритостью и уверенным взглядом человека, привыкшего, что все вокруг вертится вокруг него.

– …я сказал, поставь на место, понял? – договаривал он кому-то, кто шел следом. – Это моя парковка. Моя. Если твоя тачка стоит там, где я хочу поставить свою, – ты идиот, который не умеет читать.

– Антон, там же газон, – попытался возразить тот, второй – парень в капюшоне, с нашивкой какой-то рок-группы. – Нельзя на газон.